Донна Леон - Смерть в «Ла Фениче»

Брунетти положил себе две ложки сахара и помешал.

— Это вы двое ходили домой к маэстро?

— Да, синьор, — бодро отчеканил Альвизе.

— А какой дом! — протянул Риверре.

— Я только что прочел ваш отчет.

— Арианна, принеси-ка нам еще бриошей.

— Причем прочел с большим интересом.

— Спасибо, синьор.

— В особенности ваши замечания по поводу его гардероба. Я так понимаю, вам не нравятся английские костюмы.

— Нет, синьор, — Риверре, как обычно, юмора не понял, — По-моему, у них штанины слишком широкие.

Альвизе, протянув руку через стойку, чтобы открыть папку, совершенно случайно пихнул напарника локтем — может, чуть сильнее, чем следовало.

— Что-нибудь еще, синьор?

— Да. Скажите, пока вы там были, вы не заметили никаких признаков присутствия дочери синьоры?

— А что, у синьоры и дочка есть? — это вступил Риверре.

— Поэтому я и спрашиваю. Были там хоть какие-то следы ребенка? Книжки? Одежда?

Лица обоих отразили напряженнейшую работу мысли. Риверре завел глаза в космос, оказавшийся к нему, по-видимому, значительно ближе, чем к прочим людям, а Альвизе уперся взглядом в пол, засунув обе руки в карманы форменных брюк. Прошла добрая минута, прежде чем оба ответили «Нет, синьор!» — в один голос, как будто долго репетировали.

— Вообще ничего?

И снова — каждый отыгрывает собственное амплуа, а следом — синхронное «Нет, синьор!».

— Вы говорили с экономкой, с бельгийкой?

При воспоминании о бельгийке Риверре закатил глаза, что следовало понимать в том смысле, что тратить время на эту сухую жердь, будь она хоть иностранка, значит тратить его впустую. Альвизе ограничился кратким:

— Да, синьор.

— А не говорила ли она вам чего-нибудь, на ваш взгляд, важного?

Риверре уже набрал воздуха для ответа, но напарник успел раньше:

— Да она толком ничего и не сказала. Но у меня осталось впечатление, что она недолюбливает синьору.

Тут Риверре не утерпел и ввернул со зловещей улыбкой:

— Интересно, за что — ей-то? — с ударением на «ей-то».

Брунетти, осадив его холодным взглядом, обратился к Альвизе:

— А почему?

— Не знаю, ничего такого, на что бы можно пальцем показать.

Риверре позволил себе только фыркнуть— это продолжало сказываться действие холодного взгляда.

— Я хотел сказать, синьор, ничего конкретного, но такое впечатление, что в присутствии синьоры она держалась с нами как-то натянуто. Она без синьоры-то держалась натянуто, но все-таки было какое-то такое ощущение. Она становилась, ну не знаю, холоднее, что ли, при виде синьоры, а особенно при разговоре с ней.

— А когда он был, этот разговор?

— Когда мы только вошли. Мы спросили, ничего, мол, если мы посмотрим квартиру — ну, глянем на его вещи. А она нам как-то так ответила — в смысле, синьора — вроде как не хочется ей этого. Но проходите, говорит, и зовет экономку — чтобы, значит, показала, где вещи. Так вот, когда они разговаривали, экономка держалась как-то — холодно, что ли. А потом, с нами, она малость отошла. Не то чтобы потеплела — бельгийка, она бельгийка и есть — но с нами все-таки она была получше, поласковей, что ли, чем с ней, с хозяйкой.

— Вы беседовали с синьорой после этого?

— Только перед самым уходом, синьор. Мы же бумаги прихватили. А ей это вроде как не понравилось. Так зыркнула, что мы сразу поняли. Испрашиваем, можно, мол, мы возьмем документы. Это полагается, синьор, — в правилах так прямо и записано.

— Я знаю, — спокойно проговорил Брунетти. — Что-нибудь еще?

— Ага, — прорезался Риверре.

— Что же?

— Она не возражала, чтобы мы осмотрели одежду и шкафы. Отправила с нами экономку, сама даже не пошла. А вот когда мы пошли в другую комнату, где бумаги, тут она пошла с нами, а прислуге велела подождать за дверью. Ей совсем не хотелось, чтобы мы в них копались, синьор, в бумагах этих и документах.

— А что это за бумаги?

— На вид официальные, синьор. Все сплошь на немецком, и мы принесли их сюда для перевода.

— Да, я читал ваш отчет. Что стало с этими бумагами после того, как их перевели?

— Не знаю, синьор, — ответствовал Альвизе. — Может, все еще лежат у переводчицы, а может, их уже назад отослали.

— Риверре, не могли бы вы сходить и выяснить это?

— Прямо сейчас, синьор?

— Да. Прямо сейчас.

— Есть, синьор. — Он изобразил нечто отдаленно напоминающее отдание чести и с видимой неохотой поплелся к дверям.

— Подождите, Риверре! — крикнул Брунетти вдогонку. Тот обернулся в надежде, что его позовут обратно и таким образом удастся избежать похода в квестуру и подъема по целым двум лестничным пролетам. — Если бумаги еще там, перешлите их ко мне.

Брунетти взял одну из бриошей с блюда перед ними и надкусил. Сделал знак Арианне принести еще кофе.

— Когда вы там находились, — обратился он к Альвизе, — вы больше ничего не заметили?

— Чего именно, синьор?

Словно им положено видеть только то, за чем их направляют!

— Да мало ли чего! Вот вы отметили напряженность между двумя этими женщинами. Может, кто-то из них вел себя как-то странно?

Альвизе призадумался, взял бриошь, откусил.

— Нет, синьор, — и, видя, что Брунетти разочарован, добавил. — Только когда мы забирали бумаги.

— А почему — есть у вас какие-нибудь соображения?

— Нет, синьор. Просто вид у нее был совсем другой, — когда мы осматривали личные вещи, ей вроде как было совершенно безразлично. Я-то считал, людям такое неприятно — когда чужие роются в их одежде. А бумаги — они и есть бумаги. — Уловив, что последняя реплика явственно заинтересовала Брунетти, он воодушевился. — Но, может, дело просто в том, что он был гений. Я, конечно, в такой музыке не особо разбираюсь…

Брунетти приготовился к неизбежному.

— … единственная певица, кого я знаю, это Мина, а с ним она ни разу не выступала. Но я что хочу сказать — может, если он гений, то и бумаги у него особенные. На них, может, записано что, ну там, музыка.

К этому времени вернулся Риверре.

— Прошу прощения, синьор, но бумаги уже отправили назад.

— Как? По почте?

— Нет, синьор. Их отнесла переводчица — сказала, какие-то из них могут понадобиться вдове.

Брунетти вышел из-за стойки, вытащил бумажник и положил на прилавок десять тысяч лир прежде, чем оба напарника успели возразить.

— Спасибо, синьор, — сказали оба.

— Не за что.

Когда он повернулся, чтобы уйти, оба не двинулась с места — только отсалютовали.

Дежурный в дверях квестуры сообщил ему, что вице-квесторе Патта желает его немедленно видеть у себя в кабинете.

— Gesii Bambino! [28] Здесь: Боже милостивый! (ит.) — на вдохе пробормотал Брунетти. Это перенятое у матери выражение он, как и она, употреблял только в тех крайних ситуациях, когда кончалось всякое человеческое терпение.