Бернхард Шлинк - Правосудие Зельба

Дирижер, по виду настоящий мафиозо, маленький, жирный, склонил перед нами свою завитую голову, взмахнул палочкой, и оркестр заиграл попурри из «Джанни Скикки». [91] «Джанни Скикки» — одноактная опера Джакомо Пучини. Этот «мафиозо» был мастер своего дела. Скупыми движениями изящной палочки он извлекал из огромного оркестра нежнейшие звуки.

В его пользу говорило и то, что за литавры он усадил милейшую, одетую во фрак и брюки, маленькую литавристку. Я даже подумал, не подождать ли мне ее после концерта у служебного выхода и не предложить ли ей поднести до дома ее литавры.

Потом вышла Вильгельмина. С тех пор как она снялась в «Диве», она слегка располнела, но по-прежнему была восхитительна в своем усыпанном стразами вечернем платье. Больше всего мне понравилась ария Валли. Ею концерт и закончился, ею дива окончательно покорила публику. Это было приятное чувство — видеть, как дружно аплодируют и стар и млад. После двух с трудом выбитых номеров на бис, во время которых маленькая литавристка еще раз виртуозно заставила мое сердце барабанить с ней в унисон, мы, окрыленные, вышли в ночь.

— Пойдем еще куда-нибудь? — спросил Георг.

— Если хотите, пойдем ко мне. Могу предложить улиток и холодный рислинг.

Бабс просияла. Рёзхен заныла:

— Тащиться туда пешком?..

— Вы можете ехать на моей машине, — предложил Георг, — а мы с дядей Гердом пройдемся пешком.

Георг — серьезный молодой человек. По дороге он рассказывал мне о своей учебе на третьем курсе юридического факультета, о зачетах, об уголовном деле, над котором он сейчас корпел. Уголовное право в области защиты окружающей среды — это звучало интригующе, но было, в сущности, не чем иным, как одной из юридических форм все тех же проблем виновности или причастности, подстрекательства и пособничества, которые мне точно так же могли достаться сорок лет назад в мои студенческие годы на экзамене или зачете. Интересно, это юристы начисто лишены фантазии или такова действительность?

Бабс и Рёзхен ждали перед домом. Когда я открыл дверь в подъезд, оказалось, что света на лестнице нет. Мы в потемках, на ощупь, спотыкаясь и чертыхаясь, с грохотом и хохотом, полезли наверх, и Рёзхен, боявшаяся темноты, очень трогательно присмирела.

Получился очень милый вечер. Улитки всем понравились, вино тоже. Мой фокус удался на славу: когда я, вынув из внутреннего кармана пиджака маленький диктофон, с помощью которого могу делать довольно хорошие записи через крохотный микрофон, прикрепленный к лацкану, сунул кассету в свой музыкальный центр, Рёзхен сразу же узнала музыку. Георг понял, в чем дело, когда зазвучала ария Валли. Бабс вопросительно смотрела на нас.

— Мама, ты обязательно должна посмотреть «Диву», когда она опять пойдет.

Мы играли в «зайца и ежа», [92] «Заяц и еж» — настольная игра-гонка, придуманная англичанином Дэвидом Парлеттом в 1973 г. и переведенная на многие языки. и в половине первого, когда игра достигла решающей фазы, у нас кончился рислинг. Я взял свой карманный фонарь и отправился в подвал. Не помню, чтобы я до этого когда-нибудь спускался в подвал без света. Но мои ноги за много лет уже так изучили эти ступени, что я шагал очень уверенно. Пока не добрался до предпоследней площадки. Здесь архитектор — наверное, для того, чтобы бельэтаж выглядел более высоким и представительным, — устроил не двенадцать, а четырнадцать ступенек. Раньше я никогда не обращал на это внимания; мои ноги тоже не зафиксировали этой детали нашей лестницы, поэтому после двенадцатой ступеньки, вместо того чтобы сделать маленький шаг вниз, я сделал широкий шаг вперед и чуть не сломал себе шею. Я, правда, успел вцепиться в перила, но боль пронзила мне спину. Я выпрямился, сделал на ощупь следующий шаг и включил фонарь. От страха у меня на секунду перехватило дыхание — всю торцевую стену площадки закрывало зеркало в гипсовой раме, и в нем, прямо напротив меня, стоял мужчина, направив мне в лицо ослепительный луч света. Прошла какая-то доля секунды, прежде чем я узнал себя, но у меня от страха и боли подкосились ноги. С бьющимся сердцем, на ватных ногах я медленно пошел дальше.

Мы играли до половины третьего. Когда они уехали на такси, я еще раз вскарабкался по темной лестнице наверх, убрал грязную посуду, привел в порядок кухню, потом выкурил сигарету перед телефоном, борясь с желанием позвонить Бригите. Однако старая школа победила.

Все утро я пробездельничал. Лежа в постели, я листал папку Мишке и лениво думал о том, почему он начал собирать этот материал, попивал кофе и грыз слоеное печенье, которое припас вчера к воскресенью. Потом прочел редакционную статью газеты «Цайт», слащаво-сентиментальный опус издателя, политические рефлексии бывшего канцлера с мировым именем [93] Имеется в виду Гельмут Шмидт (р. 1918) — немецкий политический деятель, социал-демократ; пятый федеральный канцлер ФРГ (1974–1982). и мечтания педанта. Я опять был в курсе дел, и мне уже не обязательно было услаждать свое эстетическое чувство еще и рассуждениями Райх-Раницки [94] Марсель Райх-Раницки (р. 1920) — ведущий немецкий литературный критик и публицист. по поводу книги Вольфрама Зибека [95] Вольфрам Зибек (р. 1928) — немецкий журналист и популярный гастрономический критик. о воздушной кухне пилотов аэростата. Потом я нежничал с Турбо. Бригита по-прежнему не отвечала на звонки. В половине одиннадцатого снизу позвонила Рёзхен, которая приехала, чтобы забрать машину. Я набросил на ночную рубаху халат и предложил ей рюмку хереса. Ее вчерашняя прическа лежала в руинах.

В конце концов мне надоело это безделье, и я поехал на мост между Эппельхаймом и Виблингеном, где погиб Мишке. Это был солнечный осенний день; я ехал деревнями, над Неккаром лежал туман, на полях, несмотря на воскресенье, собирали картофель, кое-где уже виднелись желтые и красные листья, а из труб деревенских гостиниц поднимался дымок.

Сам по себе мост сказал мне не больше того, что я уже знал из полицейского протокола. Я смотрел на рельсы с пятиметровой высоты и думал об упавшем вниз «ситроене». В направлении Эдингена проехал автовагон. Перейдя на противоположную сторону и взглянув вниз, я увидел старый вокзал, красивое здание начала века, четырехэтажное, из песчаника, с круглыми сводчатыми окнами на втором этаже и маленькой башенкой. Вокзальный ресторанчик, похоже, еще работал. Я вошел внутрь. В зале было сумрачно, из десяти столов занято было три. У правой стены стояли музыкальный и игровой автомат и две видеоигры, на отделанной под немецкую старину стойке чахла комнатная пальма, под ней скучала хозяйка. Я сел за свободный стол у окна с видом на перрон и железнодорожное полотно, мне принесли меню с венским, охотничьим и цыганским шницелями, каждый из которых подавался с картофелем фри, и спросил хозяйку, какое у них дежурное блюдо. Plat du jour, как сказал бы Остенрайх. Она предложила жаркое из говядины, клецки с красной капустой, бульон из мозговой кости.