Бернхард Шлинк - Правосудие Зельба

— Что это вдруг на тебя нашло? «Отнять жизнь», «отдать жизнь», «трагизм», «использовали»!.. По-моему, использовать других людей незазорно, главное — не дать им это почувствовать: это было бы бестактно. Или я ошибаюсь?

— Да, конечно, ты прав. Однако вернемся к делу. Может, все-таки подключить полицию?

И это все? Некий чересчур преданный своему делу ветеран заводской охраны отправляет на тот свет Мишке, а Кортена это даже на минуту не отвлекло от заботы о собственном пищеварении! Интересно, испугает ли его мысль о реальной перспективе прихода полиции на завод? Я решил попробовать.

Кортен принялся взвешивать все за и против.

— Тут речь не только о том, что полиция на заводе — это всегда лишняя головная боль. Мне жаль семью Шмальца. Они потеряли мужа и отца, а теперь еще узнают, что он запятнал себя кровью, — можем ли мы взять на себя такую ответственность? Тем более что Шмальц уже заплатил за свой грех собственной жизнью. Еще меня волнует вопрос о компенсации для близких погибшего. Ты не знаешь, может, у него остались родители, которым он помогал материально, или были какие-нибудь другие обязательства? Хватило ли денег на приличный памятник? Остался ли у него кто-нибудь, кого можно было бы чем-нибудь порадовать? Ты бы не согласился заняться этим?

Я подумал, что Юдит он вряд ли мог бы порадовать такой заботой.

— Нет, с меня хватит расследований по делу Мишке. Всю информацию, которая тебе понадобится, — если это для тебя действительно имеет какое-то значение, — тебе предоставит фрау Шлемиль, сделав несколько телефонных звонков.

— До чего же ты обидчив! Ты в деле Мишке проделал огромную работу и добился потрясающих результатов. Я, кстати, очень благодарен тебе и за дополнительное расследование, которое ты провел по собственной инициативе. Я должен знать, что происходит у меня на заводе. Ты позволишь мне задним числом расширить рамки твоего задания и попросить тебя прислать еще один счет?

Счет я ему, конечно, пришлю, пусть платит на здоровье.

— Ах да, вот еще что, — сказал Кортен, — раз уж мы заговорили о практических вопросах. Ты в прошлый раз забыл вложить в конверт с отчетом свой специальный пропуск. Пришли его, пожалуйста, вместе с новым счетом.

Я достал пропуск из бумажника.

— Я могу отдать его тебе прямо сейчас. Кстати, мне уже пора идти.

В лоджию вошла Хельга, как будто она слушала наш разговор, стоя где-то рядом, и приняла сигнал прощаться.

— Цветы превосходные, господин Зельб! Хотите взглянуть, куда я их поставила?

— Ребята, хватит вам «выкать»! Зельб — мой самый старый друг. — Кортен обнял нас обоих за плечи.

Мне хотелось только одного — поскорее уйти из этого дома. Вместо этого я потащился за ними в салон, выразил восхищение своим букетом, стоящим на рояле, потом хлопнула пробка шампанского, и я чокнулся с Хельгой по случаю нашего перехода на «ты».

— Почему вы так редко бываете у нас? — невинно спросила она.

— Действительно. Надо положить этому конец, — сказал Кортен. — Какие у тебя планы на Новый год?

Я вспомнил о Бригите.

— Пока не знаю..

— Ну вот и замечательно, дорогой мой Зельб! Созвонимся в ближайшее время.

Бригита приготовила бефстроганов со свежими шампиньонами и рисом. Было необыкновенно вкусно, вино было правильной температуры, стол с любовью сервирован. Бригита много говорила. Я принес ей «Избранные хиты» Элтона Джона, и он пел о любви, о страданиях, о надежде и разлуке.

Она разглагольствовала о рефлексотерапии, акупрессуре и рольфинге, рассказывала о пациентах, страховых кассах и коллегах, не заботясь о том, интересовало ли это меня и что у меня вообще на душе.

— Не понимаю, что сегодня происходит: сначала я просто не узнаю Кортена, а теперь я сижу у какой-то Бригиты, похожей на женщину, которая мне нравится, только шрамом на мочке уха.

Она положила вилку, поставила локти на стол и, закрыв лицо руками, заплакала. Я, обойдя вокруг стола, подошел к ней, она уткнулась лицом мне в живот и заплакала еще сильнее.

— Ну что такое? — Я стал гладить ее волосы.

— Я… Ах… Просто хоть вешайся!.. Я завтра уезжаю.

— Ну и с какой стати тебе вешаться?

— Это жутко далеко… И так надолго! — Она шмыгнула носом.

— Как далеко и как надолго?

— Ах… я… — Она наконец взяла себя в руки. — У тебя есть носовой платок? Я уезжаю на полгода в Бразилию. Повидаться с сыном.

Я сел на свое место. Теперь у меня на душе было так, что хоть вешайся. В то же время во мне вскипела злость.

— Почему ты не сказала мне раньше?

— Я же не знала, что нам с тобой будет так хорошо…

— Нет, я этого не понимаю.

Она взяла мою руку.

— Мы с Хуаном решили, что я приеду на шесть месяцев, чтобы посмотреть, не сможем ли мы все-таки быть вместе. Мануэль очень скучает по мне. А про тебя я подумала, что это, наверное, будет просто короткий эпизод, который закончится, когда я уеду в Бразилию.

— Что значит: ты подумала, что он закончится, когда ты уедешь в Бразилию? Открытки с видами Сахарной Головы [118] Сахарная Голова — гора в Рио-де-Жанейро. ничего бы не изменили.

У меня даже в глазах потемнело от горести и грусти. Она молчала, глядя невидящим взором в пустоту. Через какое-то время я убрал свою руку из-под ее ладони и встал.

— Я пойду.

Она молча кивнула.

В прихожей она еще раз на мгновение прижалась ко мне.

— Я же не могу оставаться матерью-кукушкой, тем более что она тебе все равно не нравится.

Ночью мне ничего не снилось. Я проснулся в шесть утра, решил, что сегодня должен обязательно поговорить с Юдит, и стал обдумывать, что ей сказать. Всю правду? И как она после этого будет работать на РХЗ и жить прежней жизнью? Но это была проблема, которую я за нее решить не мог.

В девять я позвонил ей.

— Юдит, я закончил расследование. Давай прогуляемся по порту, и я все тебе расскажу.

— Что-то мне не нравится твой голос. Ну, что ты выяснил?

— Я заеду за тобой в десять.

Я поставил вариться кофе, достал из холодильника масло, яйца и копченую ветчину, мелко нарезал репчатого и зеленого лука и подогрел молоко для Турбо, выжал сок из трех апельсинов, накрыл стол и приготовил яичницу-глазунью из двух яиц с ветчиной и обжаренным луком.

Когда яичница была готова, я посыпал ее зеленым луком. Кофе тем временем тоже сварился. Я долго сидел над тарелкой, но так и не притронулся к яичнице. Около десяти я выпил несколько глотков кофе и ушел, поставив яичницу перед Турбо.

Юдит сразу же вышла на мой звонок. Она была хороша в своем шерстяном пальто с высоким воротником, настолько хороша, насколько это возможно для женщины, переживающей горе.