Герхард Келлинг - Книга Бекерсона

Со временем он фактически стал одержим болезненной страстью к их визитам. Каждый раз, возвращаясь домой, он выискивал следы вероятного присутствия в его квартире и порой (редкий счастливый случай!) натыкался на них. Уходя из дома, он балансировал, как он выражался, тарировал карандаш на краю стеклянной чаши, устраивая таким образом, чтобы тот оставался в лежачем положении при бесшумном закрытии двери в квартиру. Если карандаш падал, значит, на то была причина… Или он закладывал волосок с головы между верхними листками своих последних записей. Если затем его не оказывалось на месте, значит, кто-то листал тетрадь. Правда, все чаще случалось, что, устанавливая такие крохотные ловушки, он и сам уже не мог точно вспомнить, как на самом деле закладывал волосок — так или иначе, вчера или лишь сегодня . Причем именно тончайшие нюансы нередко запоминались труднее всего. Тем не менее, хоть и медленно, он постигал их некоторые привычки, неизменно отражавшие также характер их мышления! Как только они замечали его ловушки, следовала бурная реакция в виде новых контрмер и уловок.

Так, однажды — это было скорее всего в январе, еще до больших снегопадов — он сбежал из библиотеки, куда поначалу отправился тем утром. Совершив обманный маневр, он направился прямо домой. На кухонном столе стоял нетронутый свежеприготовленный чай — явный признак того, что кто-то, еще совсем недавно находившийся в квартире, торопливо ее покинул. Предыстория всего происшедшего была краткой. За два дня до посещения библиотеки он обнаружил на своем столе записку с какими-то предательскими словами: ср — или четв или пятн, день недели он уже не помнил — в девять часов библиотека! Это была явная ловушка: тем не менее он туда отправился, однако после блуждания по лабиринту библиотечных залов и лестниц вернулся прямо домой, где ему снова пришло в голову (пока он нюхал чай), что при повороте на свою улицу он увидел кого-то, поспешно удалявшегося на противоположной стороне. Вероятно, ему впервые повстречался Бекерсон, которого вскоре он только так и стал звать, но который никак не запомнился ему внешне. Его раздраженная реакция, о которой он, Левинсон, уже говорил, заключалась в том, чтобы начиная с этого дня не давать о себе знать почти целый месяц (!) — противоположная сторона на время полностью отдалилась от него, как бы усыпляя его бдительность, он расценил это не иначе как явное порицание и наказание. Тогда до его сознания сразу же дошло, что он таки угодил в ловушку — для него это было серьезное нарушение правил игры, а для противоположной стороны — нечто абсолютно неприемлемое. Он еще мог четко сформулировать, как на него накатилось странное раздражение; он сидел на кухне, пил не для него заваренный, еще тепловатый чай, глубоко сознавая: произошло нечто чрезвычайно важное, только не понимая, что именно. В любом случае в нем пробудился инстинкт охотника и началось состязание: хотя ему вовсе не хотелось оказаться в роли разрушителя, он стремился продемонстрировать противоположной стороне свою надежность — и не только продемонстрировать! Он должен был быть в курсе дела. Должен подкарауливать своего противника, заставать его врасплох, выслеживать его по запаху , быть не только объектом подслушивания, но и самому его подслушивать. Тем не менее он все еще не имел достаточно четкого представления о фактических масштабах их новых отношений — между прочим, вплоть до сего дня.

С библиотечным предательством , как он называл происшедшее, он потерял свою невинность , из-за чего в нем — и не только в нем! — наметились перемены. Так, у противоположной стороны (когда они снова дали о себе знать) уже не прослушивалась какая-либо рассеянность или то, что он принимал за таковую. Теперь к нему предъявлялись только однозначные требования, на пунктуальном исполнении которых категорически настаивали. Этому, как ему показалось, отступлению сопутствовала еще большая корректность. С другой стороны, было проявлено желание избежать промашки, в чем он, между прочим, разглядел нечто вроде уважения. При этом ночью ему неоднократно приходила в голову мысль о почтении жреца ацтеков перед жертвоприношением людей.

Как известно, «Горная книга» Кремера, которую он обнаружил среди каких-то бумаг на своем письменном столе и к которой поначалу даже не прикасался, представляла собой повествование о личной беде, по сути дела, маниакально мотивированном преступлении и абсолютно однозначной катастрофе. Кремер, автор и конкретный виновник происшедшего, в свое время предопределил этой книгой судьбу собственной карьеры. О данном произведении трудно было сказать, споткнулся ли в нем индивид о свое окружение или наоборот. Эта книга одним росчерком пера покончила со всем этим безумным миром и ликвидировала его. Книга Кремера, признавая существующий буржуазный мир, шокировала его. Она представляла собой скандальный подход, поскольку бездушно отвергала весь прекрасный нормированный разумный мир с позиций радикально настроенного, никому не обязанного наблюдателя. Данная книга по сути являлась поэтическим произведением, далекой от действительности песнью, в которой автор Кремер обстоятельно, достоверно описывал всестороннее бедственное положение, как и свои персонажи — маниакально и безжалостно, без всякого почтения к социальным клише. По издавна утвердившимся, до сих пор применяемым критериям, книга блистательно написана и довольно легко читается . Сам Левинсон убедился в этом, когда недавно, уже в который раз (!), снова раскрыл ее и уже не выпускал из рук, пока не дочитал до конца. Вот только на этот раз ему стало яснее, в какой мере в этой книге представлен сам Кремер. Между тем наряду с неожиданным фактом своего присутствия на его письменном столе эта книга преподнесла ему еще один сюрприз. Выяснилось, что отдельные места, а также целые абзацы и предложения были отмечены или подчеркнуты в книгах, попавших на книжные полки прямо из типографии, но в любом случае были выделены карандашом, словно кто-то желал запомнить эти места или последние приобретали какой-то смысл. Второй сюрприз, впрочем, заключался в том, что по первому впечатлению эти места показались ему не столь уж незнакомыми, что однажды он уже пробегал глазами эти отмеченные абзацы и предложения, но где? И в ином контексте, но в каком? Это было, очевидно, ложное чувство, которое, по-видимому, стихийно формируется и впоследствии закрепляется на основе подчеркиваний и текстовых фрагментов. Могли он уже раньше каким-то непостижимым для него образом листать эту книгу и пробегать глазами эти предложения, о которых ему было точно известно, что он никогда их не прочитывал да и не видел в глаза? Но даже если так оно и было, это не намного проясняло отмеченные места в новом, еще пахнувшем типографской краской экземпляре книги. После долгих раздумий оставалось только предположить, возможно, сам Бекерсон (оснований для серьезных сомнений в том, что он хранил эту книгу, не было) по совершенно непонятным причинам отмечал эти противоречивые друг другу и, по-видимому, произвольно отобранные места. Самое детальное исследование не дало ему ожидаемого ответа. Просто он до сих пор не знал — почему и каким образом. Эту книгу (которая впоследствии стала ему весьма знакома, которой он восхищался и которую любил, фрагменты которой как-то задевали его за живое) он, наивно полагал Левинсон, с удовольствием написал бы сам. В нее составной частью вошли бы и места, многие из которых он и сегодня мог бы буквально воспроизвести наизусть. Так вот, именно эту книгу он тогда обнаружил и впервые увидел на своем столе.