Герхард Келлинг - Книга Бекерсона

Таким образом, он стал обладателем, как впоследствии было подтверждено, армейского пистолета восточноевропейского происхождения , не зная при этом, почему, для чего и от кого ему прислали это оружие, хотя, разумеется, напрашивалось предположение, что пистолет от них и связан с их заданием — недобрый утренний подарок. Он остро чувствовал, что все это значит. Опасная штуковина лежала на кухонном столе. Он положил ее туда осторожно, как обращаются с новыми вещами, предварительно протерев до блеска шерстяной тряпочкой гладкие поверхности новенького изделия. Затем, наверное, еще целый час просидел возле стола; пристально рассматривая пистолет, но ни о чем при этом не задумываясь, он знал, что именно от данного предмета исходила настоящая угроза, что на него надвигалось что-то немыслимое, хотя ему, разумеется, было ясно, что он никогда и ни при каких обстоятельствах и в любом случае, согласно намеченным ими целям (но вот каким?), не применит и не использует это оружие. Тогда зачем оно ему? С удивительной для него самого деловитостью и хладнокровием он не отрывал взгляда от лежащей перед ним военной штуковины, задавая себе реальный вопрос о том, как от нее отделаться: отнести во властные органы (например, в полицейский участок «Давид»?) он не решился, просто выкинуть (куда?), спросить знающего человека (кого?), вернуть ее отправителям (как?), заявить о своем выходе из игры (но каким образом, ведь не через газету же?). Откровенно говоря, он уже знал, что ему от них не отмотаться, что они не отпустят и что бессмысленно ввиду несвоевременности и недальновидности сегодня принимать решение. Речь шла не об этом.

Затем он снова испытал желание убедиться в точном функционировании механизма, услышать надежное механическое срабатывание и щелканье отдельных компонентов оружия, ощутить напряженное состояние предохранителя, когда, освободив его рычаг, снова взвел затвор, почувствовав выскочивший молоточек, в то время как затвор (одновременно осуществив перезарядку) вернулся в исходное положение. После этого, придерживая большим пальцем молоточек в результате нажатия на спусковой крючок, он снова освободил молоточек и подвинул его вперед, чтобы поставить пистолет на предохранитель. Он и рычажок предохранителя снова и снова пробовал двигать в обе стороны, постепенно стараясь нащупать его в кобуре, аутодидактически знакомясь с оружием, даже сказав про себя: я познаю функциональное предназначение оружия . Он неоднократно извлекал магазин, эти крохотные детальки — патроны, вытаскивал и снова вставлял в гнезда, что сопровождалось щелчком, потом легким нажатием вставлял магазин в рукоятку и снова снимал пистолет с предохранителя, вынимал магазин, вытаскивал из него патроны и снова осторожно оттягивал затвор, отпускал его и, наконец, продавливал спусковой крючок, после чего раздавался щелчок молоточка. Остановившись в прихожей перед зеркалом, он навел незаряженный пистолет на свое зеркальное отражение, посмотрел на себя поверх ствола, ни разу глазом не моргнув, абсолютно спокойно прицелился и нажал на спусковой крючок… щелк… с ухмылкой приставив незаряженную штуковину к виску, он с любопытством вообразил себя в роли самоубийцы, после чего бессмысленно прицелился из окна в глубину комнаты.

Он никогда прежде не держал в руках огнестрельное оружие; будучи человеком скорее всего мирным, в плане межличностного общения он не отличался трусостью, но вот в физическом отношении мог и сдрейфить. Эта штуковина вызвала в душе огромное смятение, поскольку его стихийному и исторически легко объяснимому неприятию орудия убийства противостояло ярко выраженное чувство любопытства. На него произвели впечатление техническая красота предмета и его функциональная оправданность. Кроме того, ему пришла в голову мысль, что насилие среди людей все еще остается реальным делом — даже более чем реальным! — и что он еще не полностью разобрался в том, достаточно ли в каждом случае того, что взрослый человек просто отвергает войну как явление и отрицает ее на индивидуальном уровне.

Оружие, запрещенный смертоносный механизм! Сейчас он охотно поговорил бы с кем-нибудь, чтобы высказаться (Лючия — нет, об этом не может быть и речи). Просто он не представлял себе, кто бы мог быть собеседником… И вот забрезжило нечто экстерриториальное, привнесенное этим вот оружием : оно противоречило закону. Он и эту мысль воспринял спокойно, сделав надлежащий вывод: видимо, пора решиться, сделать наконец первый шаг, бросить вызов всему. Он ведь не испытывал ни малейших сомнений в том, что никогда не сможет навести эту штуковину (только так он отныне стал называть пистолет) на живого или мертвого человека . С другой стороны, распалялась его фантазия, он примерял на себя всякие чрезвычайные и пограничные ситуации, которые могли бы оправдать применение оружия. Про себя он это характеризовал следующим образом: признание проблематики, осмысление любой возможности и вовлеченность в ситуацию — но потом он снова именно в этом, этой тенденции или склонности, усматривал отталкивающее начало, полагая, что все это может вызывать только отвращение . И в качестве реакции в нем снова пробуждалось понимание того, что отвращение, по сути, лишь отрицательное отношение к чему-то, еще не осознанному, которое все отдалялось от него. Фактически философский масштаб интересовал его больше, нежели мораль: он мог, желал и был обязан воспроизводить все так же точно, как это было. И такой подход (впрочем, это между делом) оказался значительно ближе к последующей истине, чем он сам тогда считал. В результате он предположил, что его хотели спровоцировать , бросить ему вызов и тем самым загнать его в угол. Другими словами, противная сторона задалась целью ошеломить и скомпрометировать его, шокировать и запугать. Вероятно, все это было игрой, в которой он был вынужден участвовать. Достаточно причудливый оборот дела.

Обладание оружием поначалу представляло собой однозначное нарушение определенных гражданских предписаний, нечто скорее банальное и поэтому для него малоинтересное. Он даже обрадовался тому, что словно мимоходом обошел действующие условности. Ну а как он смог бы отделаться от этой штуковины — вот что стало предметом его размышлений. Просто выкинуть ее, выбросить ночью в Эльбу, чтобы навсегда ее лишиться? А если он об этом пожалеет? Или закопать в землю, сохранив за собой право выбора ? Или просто оставить штуковину на кухонном столе, занявшись поиском их, заказчиков ? Все бы ничего, но вот насколько это осуществимо? Оружие представляло собой вызов его интеллекту, неразгаданную загадку, неразрешенный вопрос и незаживающую рану. Как уже нередко случалось прежде, он и теперь попытался записать посетившие его мысли, уперся мыслью в неразрешимые противоречия, логические затруднения (апории), в итоге ничего не добившись — ни одной строчки! — из того, что он хотел оставить им на столе . В конце концов он поставил на этой затее крест, сжег свои записи и поспешно покинул квартиру.