Станислав Гагарин - Третий апостол

— Глазунов пользовался его консультациями в парижской церкви Сен-Сюльпис, когда создавал знаменитую работу, — сказал Старцев. — И композитор впервые услышал «Фантазию» в исполнении Дюпре за два месяца до смерти…

— Вы, оказывается, большой знаток органной музыки, — заметил Юрий Алексеевич.

— Немудрено, — засмеялся Валентин Петрович. — Живу в городе, где находится такой замечательный концертный зал и орган и, кроме того, много лет общаюсь с двумя женщинами, одна из которых ярая поклонница органной музыки, я говорю про нашу Магду, а вторая стала профессиональным исполнителем. А вот, кстати, и Татьяна.

Подошла Татьяна Маркерт. Мужчины дружно благодарили ее за доставленное удовольствие. На исхудавшем за последнее время, бледном лице Тани появилась улыбка.

— Я рада, что вам понравилась моя игра, — сказала она. — А сейчас мне нужно работать. Из отведенного для меня времени осталось чуть больше часа. Извините меня…

Когда подходили к выходу из собора, Леденев остановился, повернулся и окинул взглядом зал.

— Мне довелось слышать историю этих замечательных витражей, — сказал он. — Это ведь уже не те, что были здесь до войны?

— Увы, — ответил Старцев, — к сожалению, тех больше нет… А эти витражи работы вильнюсских мастеров. Говорят, что как будто бы почти тоже самое. Почти…

— А те, что были похищены гитлеровцами, искали?

— Еще как, — сказал Арвид. — Целые экспедиции снаряжали. Если вы интересуетесь, могу дать вам полный обзор по этой теме. Есть и архивные материалы…

— Конечно, — проговорил Старцев, — по этой части мне с Арвидом Карловичем не потягаться.

— Каждому свое, — заметил Юрий Алексеевич. — А вот про содержание изображенного на этих витражах, мне думается, вы расскажете вполне профессионально. Каковы, Валентин Петрович, сюжеты этих цветных окон?

— Сюжет тут один: искушения Господни, — ответил доцент. — Точнее, три сюжета… поскольку Иисуса Христа сатана искушал трижды.

— Любопытно, — сказал Юрий Алексеевич.

Арвид, удивленно посмотрел на него, потом отвел глаза, понял, что Леденев по каким-то еще неясным для Казакиса соображениям не желает обнаруживать собственную довольно сносную евангельскую осведомленность.

— Случилось это после того, как Иоанн Креститель крестил Христа в водах реки Иордан, — принялся рассказывать Валентин Петрович. — После свершения обряда Христос удалился в пустыню и сорок дней постился там в одиночестве. Сорок дней Иисус ничего не ел, сообщает нам евангелист Лука, а по прошествии этого срока взалкал. Тогда и явился к нему сатана.

— После такого поста и марсиан, и летающие тарелки увидишь, — заметил Арвид.

— Сатана принялся искушать обессилевшего от голода Христа. Если ты сын Божий, сказал он ему, преврати эти камни в хлебы. Но Иисус ответил: «Не хлебом единым жив человек, а только духом Божьим».

Изо рта Арвида едва не вылетело замечание, что этими словами Христос сослался на пророчество, содержащееся во Второзаконии, в Библии, но Арвид вдруг понял, что ему надлежит быть таким же далеким от знания основ христианства, каким прикинулся сейчас Леденев.

— Второе искушение заключалось в следующем, — продолжал Старцев. — Вон тот витраж, видите, справа… Христос стоит на крыше Иерусалимского храма. Туда его вознес сатана и предложил прыгнуть вниз. Раз, дескать, являешься сыном Божьим, то прыгай спокойно, ты не разобьешься… И тогда Иисус ответил: «Не искушай Господа Бога своего…»

— Резонно, — сказал Арвид. — Правильно ответил искусителю, по делу…

— В третий раз сатана поставил Христа на высокую гору, откуда были видны все царства и народы Земли. Сатана предложил Христу власть над миром, если только Иисус Христос согласится перейти на его, сатаны, сторону.

— Да, — заметил Юрий Алексеевич, — серьезное испытание. Я бы сказал, что оно было самым серьезным. Искушение властью… Трудно перед ним устоять.

— И что ответил сатане Христос? — спросил Арвид.

— Христос ответил: «Отойди от меня, сатана!»

Помолчали. Затем Леденев спросил:

— Значит, не нашли старинные витражи? Так-так… Жалко. Может быть, их уже и нет вовсе?

Валентин Петрович и Арвид одновременно пожали плечами.

Когда прощались, Юрий Алексеевич от души поблагодарил Старцева за помощь, которую он им оказал.

— Ну что вы, — смутился доцент, — какая там помощь…

— Как знать, Валентин Петрович, — возразил Леденев. — Вы очень интересно и содержательно рассказывали о покойном профессоре Маркерте. А ведь любое новое знание о нем поможет следствию, установлению истины… Нашей истины, Валентин Петрович.

— Я уже говорил Прохору Кузьмичу, товарищу Конобееву, что скорее всего это заурядное уголовное преступление, — проговорил Старцев, — неудавшаяся попытка ограбления профессорской квартиры.

— Что же, вполне вероятно, — заметил Леденев. — Мы ведь изучаем разные версии, все так или иначе приемлемые варианты. Еще раз большое вам спасибо, Валентин Петрович.

— Тогда вот еще что. Появилось тут у меня одно соображение. Могу и с вами им поделиться, — сказал Старцев. — Может быть, убийца подозревал о каких-то ценностях, хранящихся в доме Маркерта? Впрочем, кажется, я уже выхожу за рамки своей компетенции.

— Вы абсолютно правы, Валентин Петрович. Видимо, ваше соображение мы примем к сведению. А как вы думаете, какие такие ценности мог хранить у себя Маркерт? Может быть, вам что-нибудь известно об этом?

— Нет, ничего мне не известно. Я выразился, так сказать, в предположительном смысле. Борис Янович — человек старого поколения. Мог и унаследовать что-либо…

— Благодарю вас, Валентин Петрович, мы с вниманием отнесемся к вашему предположению. Спасибо.

Леденев крепко стиснул руку доцента.

— Что вы, какие благодарности… Скорее бы нашли убийцу. Это преступление так взбудоражило город… И я надеюсь, что вы на правильном пути. Справедливость и правосудие восторжествуют!

— Воистину так… Аминь! — шутливо закончил Юрий Алексеевич, и оба рассмеялись.

Прохор Кузьмич пришел проводить Казакиса и Леденева на вокзал.

Поезд в Луцис уходил в семь пятьдесят утра, а в половине восьмого, когда Арвид и Юрий Алексеевич подошли к вагону, они увидели на перроне Конобеева, одетого в светлый летний плащ и в легкой шляпе…

«Букетика только не хватает», — подумал Арвид, несколько удивленный поступком Прохора Кузьмича. Конечно, он понимал, что Конобеев заявился в такую рань из уважений к Юрию Алексеевичу, но сие обстоятельство было и ему тоже приятно. Арвид уже прикинул, как небрежным тоном бросит он при Федоре Киевлянине: «Шеф оперативной группы лично прибыл на вокзал, чтобы тепло проститься с любимым детективом и передать ему на дорогу корзинку домашних пирожков с капустой».