Михаил Литов - Московский гость

- Ты заболел?

- И ты еще спрашиваешь? Такая масса энергии вдруг свалилась на меня... как я устоял на ногах? Сам не понимаю. Только не смейся надо мной, ты же видишь, каково мне... Веди игру честно, даже если это злая игра... А игра это злая. Но будь благородным, не поддавайся дурным соблазнам...

- Видишь ли, - сказал Григорий, - у меня и намерения не было наносить тебе удар, вообще причинять тебе какой-нибудь вред... ну, по крайней мере в том роде, как ты это понимаешь. Так что прости, я не могу взять на себя ответственность за то, что с тобой сейчас происходит.

Макаронов, продолжая извиваться от боли, возразил:

- Ты наносишь удары, и все тут. Тебе не обязательно знать об этом. Такой уж ты человек. Ты опасен... Только теперь не смейся надо мной, я просто не был готов, не успел создать защиту... Ты вот что, уходи. Это будет лучше всего. Нечего тебе делать у Сони.

- Я хожу там, где мне хочется, - сурово отпарировал Григорий.

- Ты злой человек, ты разрушитель, страшный эгоист, ты знаешь только себя... а над нами вздумал посмеяться, надо мной и Соней. Но что нам твой смех! У нас своя жизнь, и, поверь, мы даже под страхом смерти не променяем ее на твою. Я даю Соне все, что в состоянии дать... она богата, в духовном смысле, понимаешь? Она ни в чем не нуждается... блестящий человек, одаренная, большая писательница! А ты вздумал над ней смеяться!

Григорий догадался, что Соня успела уже пожаловаться жениху на ту взбучку, которую он, как собрат по перу, задал ей. И еще он понял, что демоническая девушка открыла Макаронову тайну о своих сверхъестественных способностях и тот в простоте душевной решил, что коль ему самому обладание такими способностями не светит, то надо хотя бы порой становиться жертвой тех, кто ими обладает. Между прочим, так ему легче было переносить беспокойный нрав Сони и ее вечные капризы, - с дьяволицей, с чаровницей этой не шибко-то поспоришь, стало быть, только и есть выход, что подчиниться. Презрительная усмешка скользнула по губам Григория. Он сказал Шуткину:

- Пойдемте, Мартын Иванович, мы достаточно послушали этого дурака.

И вдруг до него дошло, что Соня уже давно, спрятавшись за занавеской, наслаждается этой сценой. Кровь бросилась в голову Григорию. Он угрожающе зашевелился под открытым окном, привлекая внимание девушки, еще не думая, что скажет ей. Вечер был теплый, и в окно писательницы входила свежая ласка воздуха, несшая успокоение и хорошие мысли. Все вокруг подтверждало чистоту и непорочность Сони Лубковой, воспевало смелую и светлую ворожбу ее чувств, которая покорила, казалось, даже природу. Григорий шевелился, терся о стену дома, покрякивал, не отступался от своего намерения достойно завершить начатый в заброшенном доме разговор. Наконец она медленно и с испытующим ожиданием выдвинулась из глубины комнаты, ее лицо, размякшее в невыплаканной обиде, было хорошо и таинственно, как персик, слегка побуревший в сиропе. Волнение перехватило горло Григорию, и он тотчас выдохнул самое главное:

- Соня, я и сейчас готов повторить все то, что сказал тебе днем.

- Неужели? - Она с видимым усилием изобразила саркастическое удивление.

- Соня, - построжал Григорий, желая, чтобы девушка сразу поняла, что он не фантазирует, а говорит истинную правду, и действовала уже сообразно этой правде, - ты не ослышалась, я сказал как есть...

- Тебя обманули, - перебила Соня. - Иди ко мне. Кто-то над тобой посмеялся, тебе внушили ложные мысли на мой счет, а ты поверил. Иди ко мне...

Она звала Григория, чтобы рассеять его тяжелые бредни, протянула руки из окна, и он, сам не зная зачем, взялся за них. Он оказался вдруг податливым и повлекся. В его голове мелькнула отчаянная мысль, что в сложившийся на особый манер уклад его жизни у Коптевых вносится ужасная дисгармония, дикий хаос, что больше ему никогда не быть сдержанным и изысканным, слушая тонкие замечания Веры и проникнутые неуместным пафосом тирады Виктора, и отныне на все вокруг ложится толстый и горячий слой пыли, все повергается в тоску и безысходность. Но эта мысль не могла одолеть чары Сони Лубковой и вернуть его в прежний призрачный и все же крепко сбитый мирок.

Когда же он словно завис над землей, близко чувствуя жар ждущей девичьей груди, той груди, что истосковалась в тесноте макароновского жениховства, кто-то схватил его за ногу и потянул вниз. Григорий вскрикнул. Соня засмеялась, потому как тот раскрытый возле ее груди рот, из которого вырвался крик, был удивительно похож на истово разинутый клювик птенца, заприметившего летящую к гнезду с добычей мать. Обернувшись, Григорий увидел - увидел с той неподдельной ясностью, какая бывает только в тихие летние вечера и особенно когда та или иная сценка жизни вдруг приобретает характер суровой, скандальной драмы, - разъяренного Макаронова. Лицо бизнесмена было похоже на кучу пропитанного кровью песка. Григорий инстинктивно ухватился за Соню покрепче и лягнул ногой ее жениха. В короткий миг все негромко переругались: Соня, заузив глаза и медленно, устрашающе поводя головой из стороны в сторону, зашипела на Макаронова, чересчур далеко зашедшего в своей матримониальной бдительности, а тот рычал и грыз соперника, который молча, с холодным и судорожным бешенством отбивался. Жених и невеста тянули Григория в разные стороны, а его положение на узком подоконнике вообще отличалось крайней неустойчивостью, в чем конце концов воспользовалась сила Макаронова, и Григорий полетел вниз, на землю, своей цепкой тяжестью вытаскивая Соню из комнаты и увлекая в общую кучу. Они смешались с пылью и скрылись в карусельном мельтешении горячечной борьбы, за которой наблюдал лишь онемевший от изумления летописец Шуткин.

------------

Крайности любви к ветреной Соне принуждали Макаронова лицедействовать и выставлять себя недоумком перед теми, на кого само волеизъявление девушки указывало ему как на близких к успеху соперников. Случалось ему и совершать поступки, которые человек сдержанный и, разумеется, воспитанный назвал бы непристойными, чтобы не употреблять более крепкого словечка, но они по большей части оставались секретом этой парочки, видимо, из-за их уже совершенно личного характера, что останавливало даже Соню, которая была готова выбалтывать очень многое о своем незадачливом женихе. Намеревалась ли директорская дочка в конце концов выйти за Макаронова или у нее с самого начала только и было в планах что помучить его, поиграть им, взять у него как можно больше денег, а потом прогнать, неизвестно да и не столь уж важно для настоящего повествования. Соня, как бы она ни выпячивала себя, ни бросалась из крайности в крайность и ни воображала себя стоящей неизмеримо высоко над Макароновым, ничего выдающегося собой все равно не представляла. Тот Макаронов, над которым она словно бы вершила суд, неизменно празднуя свой триумф, был всего лишь ничтожным отражением подлинного Макаронова. А может быть, даже еще и отражением отражения, поскольку в высшем смысле Макаронов был даже гораздо глупее, чем это была в состоянии себе представить Соня, тогда как то существо, которое Соня попирала, отражало все-таки нечто солидное, по-своему блестящее и рафинированное, иначе говоря, купца или даже финансового магната, весьма худородного и худосочного, но с внушительным кошельком. Следовательно, эта игра с зеркалами, в большей степени сознательная, чем стихийная и вынужденная, игра, наводящая на мысль, что стоит поискать где-то среди перекрещивающихся отражений и Макаронова насмешливого, с циничной ухмылкой на губах, заслуживает куда более пристального внимания, чем, скажем, поэзия Сони и ее личность.