Фридрих Незнанский - Ящик Пандоры

Но Моисеев уже шагал в основное здание, в резиденцию прокурора Москвы, сохранявшую еще следы спальни любовницы купца Прохорова, бывшего владельца Трехгоркой мануфактуры, подарившего в 1915 году своей возлюбленной кокотке особняк, где сейчас располагается прокуратура.

Жестом весьма занятого руководителя Зимарин указал Моисееву на глубокое кожаное кресло. Но тот не захотел воспользоваться комфортабельным седалищем истоял перед начальством, одной рукой опираясь на палку, другой обхватив магнитофонный агрегат. Сняв очки, Зимарин долго всматривался в морщинистое лицо Моисеева, словно пытался ухватить за ниточку и размотать клубок заговора, который плетет против него, столичного прокурора,— не может не плести! — каждый его подчиненный.

— У вас столько работы, а я беспокою, извините, Эдуард Антонович, но, как вы сами отметили, дело это важное... Важное дело, я имею в виду... и вы должны быть постоянно в курсе. В курсе. Постоянно, потому что дела эти... на наших Турецкого и Бабаянца... так сказать, как это лучше выразиться... инспирированы, то есть" фальсифицированы. Поэтому я и побеспокоил, извините,— почти закричал Моисеев, разъясняя шефу свою наглую выходку и ставя на стол магнитофон.

Зимарин не выразил удивления по поводу сумбурности речи старого криминалиста. Привык шеф к тому, что в его присутствии у иных подчиненных заплетается язык, будто после приема двух стаканов. Он только поморщился, когда старый криминалист запустил на полную громкость магнитофон.

— Вы видите, Эдуард Антонович, то есть, вернее, слышите... Эта запись как раз продолжение первой. Слышите, это голос Турецкого, вероятно, кто-то записал его свидание с этой дамой, что очень интересовалась иностранными кинобоевиками. Видите, то есть слышите,— тот же тон, та же интонация...

Но прокурор столицы повел себя странным образом: придвинув рывком магнитофон, он стал перематывать пленку то вперед, то назад и слушал то, что было записано на найденной в мусорной корзинке пленке — раз, другой, третий. И всякий раз, как из динамиков звучал женский голос, прокурор почему-то болезненно морщился. И всякий раз произносил, нет, скорее выдыхал, одну и ту же фразу: «не может быть!». И женский голос все повторял и повторял отчетливо: «...пожилой, Питер, звонит из телефонной будки возле кладбища машин Джеймсу, молодому, которого Берт Рейнолдс играет... Вот видишь, а говоришь — не помнишь. И о чем они говорили? ...пожилой, Питер, звонит из телефонной будки...»

Наконец, сделав знак остановить магнитофон, Зимарин спросил:

— Кто знает о том, что вы нашли этот... эту... с записью женского голоса, Семен Семенович?

За время совместной работы с Зимариным он убедился — просто так шеф вопросов не задает. Да и тон у прокурора был странный, совсем ему не свойственный, спокойно-удрученный.

— Никто, кроме нас с вами, Эдуард Антонович.

Холеное лицо прорезала гримаса. Улыбка не улыбка, боль не боль.

— Вам удалось идентифицировать женский голос?

— Нет. Для этого нужен Турецкий. А он мертв.

Хорошо. Оставьте эту запись в магнитофоне, а магнитофон пусть побудет у меня. Вы свободны.

Виктор Степанович Шахов видел прекрасный сон: его любила женщина, о которой он мечтал всю жизнь. Эта женщина была очень несчастна, и от этого он любил ее еще сильнее. Они плыли на белом теплоходе по реке вдоль удивительных стран, и он знал, что эти страны придумала, создала для него она. Он не выпускал ее из крепких рук, боялся, что она упадет в воду, а это была плохая примета, если кто-то во сне попадал в такую чистую, прозрачную воду. Значит, это только сон? Ведь такой приметы не может быть наяву. Он не хотел просыпаться. Проснуться значило возвратиться в свой опостылевший ему вдруг кабинет, где в приемной сидела грымза Маргарита, где бесконечно трещал телефон и надо было вести значительные, а в общем-то — ни к чему не ведущие разговоры, надо было решать судьбу огромной страны, которая все больше подкатывала к краю пропасти — к холоду и голоду. И в этом состоянии коллапса он, министр, отвечающий за экономику, ничего фактически сделать не может: власть в руках верхушки армии, оборонной промышленности, гебистов и политработников. А они ни за что не хотят расстаться со своими привилегиями, колхозами и атомным оружием. При всем при том надо вести унизительные беседы с иностранцами всех мастей, выпрашивая кредиты, выплачивать которые страна не в состоянии в ближайшие десять-двадцать лет.

Но послеполуденное солнце било прямо в глаза, и надо было просыпаться и приниматься за подготовку докладной записки президенту о состоянии экономики страны. А что докладывать, если все состояние можно было уложить в несколько слов: все очень плохо, ничего нигде нет, и он не знает, как сделать лучше. Но почему такое яркое солнце — в его спальне солнца не бывает никогда! Он открыл глаза, смятение наполнило его душу, и он все вспомнил: просто сон перемешался с явью, она здесь, его Ника, его богиня победы, его счастье и ее горе, сплетенные судьбой в один клубок,— все это было и есть, но будет ли?

Худенькая фигурка Ники, почти бестелесная, пошевелилась, и он испугался: сейчас она проснется тоже и прогонит его, это был только порыв на рассвете неведомого дня. Он взял ее руку — она больше не была холодной как лед,— и слова у него вырвались хрипом:

— Ника, я все равно буду любить тебя всю жизнь!

— Я знаю. Я тоже. Что бы ни случилось. Но будет все хорошо. Мой маленький будет с нами. Я знаю.

Господи, как он ждал этих слов! Как он страшился своих мыслей — когда ей вернут сына, то все станет на свои места, он снова будет ее работодателем и только. Он был готов к этому. Но судьба дарила ему один подарок за другим, и ему передалась уверенность Ники,— как она сказала? — «мой маленький будет с нами»... Он хотел взять ее на руки и отнести в свой дом, но она как будто прочитала его мысли:

Я должна быть дома, я приманка, ты понимаешь? Я приманка для тех, кто убил Аню и взял Кешу. Они могут позвонить, прийти, требовать какие-то бумаги, они угрожали... эта старуха угрожала. Ж еще я знаю — скоро найдут Кешу. Сегодня. Я буду ждать. Ты не уйдешь?

Нет! — крикнул Шахов. Ему необходимо было уйти, надо было писать докладную записку президенту страны, но ему и в голову не могло придти, что он даже ради такого важного дела может оставить Нику одну.

«Хорошо, что я сделал еще одну копию этих пленок,»,— удовлетворенный своей находчивостью, Семен Семенович снова сел за стол и принялся за изучение и сличение отпечатков пальцев на магнитофонной кассете, приобретенной далеко не мирным путем у Чуркина, с отпечатками, оставленными на пузырьке из-под клея. В коридоре рядом с его дверью послышался знакомый стук тонких каблуков, и только он успел прикрыть газетой атрибуты своего исследования, как в кабинет криминалистики буквально ворвалась секретарь следственной части Клава: