Алистер Маклин - Черный крестоносец

Рука эта, совершенно заледеневшая, мигом замерла, но тут же сжала мою, как бы выражая сдержанную, но вместе с тем вполне определенную признательность. Я сделал вид, будто этого не замечаю. Тем более что замечать следовало в первую очередь другое: она была не просто перепугана, она буквально умирала от ужаса. Ее била дрожь, и списать эту дрожь исключительно на холод было невозможно. Мэри Гопман изменилась до неузнаваемости.

- Почему ты крикнул на меня в отеле? - спросила она с укоризной. Совсем забыл о приличиях!

- Кричать не в моих правилах. Кричать и впрямь неприлично, согласился я. - Но в тот момент нельзя было действовать по-иному. Ты вот-вот начала бы каяться вслух, что уснула. - Ну конечно. Я же была виновата в...

- И не подумала о том, что наш друг Флекк может удивиться: к чему бы это нормальные люди, которым нечего скрывать, несут круглосуточную вахту? В тот момент мною владела единственная мысль: чем меньше Флекк будет озабочен проблемой, кто мы - те, за кого себя выдаем, или не те? - тем большую свободу действий обретем впоследствии.

- Я виновата, - повторила она.

- Брось! Слава Богу, все обошлось! - Пауза. - Послушай-ка, ты читала "1984" Оруэлла?

- "1984"? - Голос ее выразил удивление и настороженность одновременно. - Да, читала.

- Помнишь, как власти преодолели в конце концов сопротивление главного героя?

- Не надо! - Она прикрыла лицо, предварительно отняв у меня руку. Это... это страшно!

- У разных людей разные фобии. Каждому свое, - вежливо заметил я, вновь завладев ее рукой. - Ты, к примеру, боишься крыс...

- Это... это не фобия! - защищалась она. - Если что-то не нравится, разве это фобия? Крысы противны всяким людям, а женшинам - особенно.

- И мыши тоже, - согласился я. - Прекрасный пол орет, и визжит, и вытанцовывает, и лезет на шкафы. Но не падают же дамы по такому случаю в обмороки, даже после укуса. И не трясутся через полчаса после укуса, как сломанная матрасная пружина. Что с тобой?

С полминуты она молчала. Потом рывком убрала с шеи спутанные светлые кудри. Даже в полутьме можно было различить шрам за гтравым ухом.

- Представляю себе, что там было! - склонил я голову. - Крыса? Когда?

- Мои родители утонули на пути в Англию. Воспитывалась я на ферме у дяди с теткой. - В голосе ее не чувствовалось душевного трепета. - У них была дочь года на четыре старше меня. Милая девочка. И мама у нее милая, то есть, значит, моя тетя.

- Зато дядюшка оказался злым?

- Не смейся. Здесь нет ничего смешного. Сперва он был в порядке. А потом, лет через восемь после моего приезда, тетя умерла. Он запил, лишился фермы, вьщужден был перебраться в другой дом, поменьше. Мне пришлось жить в чердачной комнатенке над амбаром.

- Ладно, хватит, - оборвал я ее. - Остальное я в силах домыслить.

- По ночам мне приходилось бодрствовать с фонариком в руках, прошептала она. - А вокруг, кольцом, глаза - красные, розовые, белесые стерегут меня, стерегут меня без устали. Я стала зажигать свечку перед сном. Однажды ночью свеча погасла, а когда я проснулась, эта... она запуталась в моих волосах и кусалась, а было темно, и я начала кричать...

- Я ведь сказал: хватит, - отрезал я. - Тебе приятно заниматься самоистязанием? - Не очень вежливо, но - что поделаешь! - надо, так надо.

- Прости меня, - тихо сказала она. - Болыпе не буду. Добавлю только: я пролежала три недели в больнице. Не из-за шеи - у пациентки слегка поехала крыша. Ну, а потом меня выписали. - Все это она проговорила весьма деловито. Чего ей стоила такая деловитость, оставалось только догадываться.

Я попытался подавить горячей волной набежавшую жалость. Впутываться в сантименты? Подобной роскоши я не мог себе позволить. И все же я не удержался от вопроса:

- Твои неприятности были связаны не только с крысами?

Она обернулась, посмотрела на меня, потом проговорила:

- Ты проницательней, чем я предполагала.

- Не преувеличивай. И без всякой проницательности ясно: когда женщина задирает нос выше крыши, значит, она воображает, что надменность - признак превосходства. Либо ей кажется, будто такая поза ее красит. Либо она провоцирует окружающих на агрессивные поступки. Либо она прикрывает таким образом печальный факт, а именно отсутствие элементарной культуры и здравого смысла, словом, привычки вести себя с людьми по-человечески.

Учти; о присутствующих разговор не идет. Но мы забыли о злом дяде...!

- Он и на самом деле оказался злым. Моя кузина однажды сбежала: не могла больше его терпеть. Через неделю я последовала ее примеру, правда, по другой причине. Соседи отыскали меня ночью в лесу плачущую. Меня положили в какой-то институт, потом отдали под опеку. - Ей этот рассказ не доставлял ни малейшего удовольствия. Как, впрочем, и мне. - У моего опекуна были больная жена и взрослый сын. Они стали ссориться из-за меня. И опять лечебное заведение, и опять, и опять... Юная, одинокая, безденежная - да еще иностранка... Некоторые считают, что такое сочетание дает им право на...

- Ладно, - сказал я. - Ты не любишь крыс... и мужчин.

- У меня до сих пор не было оснований изменить к ним свое отношение ни к тем, ни к другим.

Избежать с ее лицом и фигурой заинтересованного внимания окружающих было нереально. Разве может магнит сохранить свои притягивающие свойства, проползая сквозь кордон железных стружек? Но говорить сейчас об этом было не время. И я, откашлявшись, констатировал:

- А я-то тоже мужчина.

- Правильно. Я совсем забыла. - Слова ничего не значили, но их сопровождала чуть заметная улыбка, которая сразу футов на пять увеличила мой рост. Чтоб не превозносить меня до небес, она добавила:

- Держу пари, ты не лучше других.

- Хуже, - заверил ее я. - Хищник - недостаточно сильное слово для характеристики персонажа.

- Очень хорошо, - прошептала она. - Обними меня.

Я вытаращился на нее.

- Взойдет заря, и ты осудишь собственную слабость.

- Пускай заря занимается своими делами, - спокойно заявила она. - Ты пробудешь здесь всю ночь?..

- Скажем так: ее остаток.

- Ты меня не бросишь? - продолжала она с детской настойчивостью. - Ни на минутку?

- Ни на минутку. - Я пристукнул своей дубинкой по доскам. - Буду сидеть здесь, не смыкая глаз, и устрашать все тихоокеанское крысиное поголовье. И мужское, если понадобится, тоже.

- Не сомневаюсь, - миролюбиво подытожила она. Через минуту она спала.

Глава 2

Вторник 7.30 утра - 7 вечера

Спала она безмятежно, мертвецким сном часа три кряду. Дышала тихо-тихо, почти совсем неслышно. Но время шло, качка становилась все ощутимей, и наконец очередной особенно сильный толчок судна заставил ее проснуться. Она приподнялась и уставилась на меня, в глазах ее отразилось смущение, а может быть, и страх. Потом к ней вернулось ощущение реальности, она села, освободив мою, честно говоря, уставшую за эти часы руку.