Алан Глинн - Корпорации «Винтерленд»

Болджер смотрит теперь мимо Роми — на противоположную стену.

Это решительно противоречит его пониманию вопроса, но он ни на секунду не сомневается в правдивости услышанного. Потому что в голосе Роми есть нечто такое… уставший, вышедший на покой авторитет, а главное, убедительное отсутствие необходимости врать или лицемерить. То, что он сказал, странным образом перекликается с детскими воспоминаниями Болджера о Фрэнке. Брат и вправду был своевольным маленьким засранцем. Все переиначивал, чтобы было, как он хотел. Но это сходило ему с рук, потому что он был звездой.

— Знаешь, — продолжает Роми, — когда ты вернулся из Штатов, у тебя еще молоко на губах не обсохло; ты был абсолютно растерян. Что правда, то правда. И я говорю это тебе в открытую, потому что завтра ты можешь стать тишеком, черт тебя подери. Но тогда ты не имел ни малейшего представления о том, что тут происходило, пока ты был в Америке. Времени разобраться тебе, честно говоря, тоже не дали. Потому что в тот момент было важно двигаться вперед. Тебя сразу бросили в кампанию, заставили стучаться в двери, бродить под дождем по домам и квартирам. — Он останавливается. — Думаю, это сильно тряхнуло тебя после бостонского спокойствия.

Болджер кивает. Он все еще смотрит мимо Роми, все еще молчит.

— Так или иначе, — продолжает Роми, — последние несколько недель перед смертью Фрэнка прошли весьма бурно. Он угодил в заваруху, связанную с переводом в другой вид собственности куска земли сразу за аэропортом. Он стал угрожать; утверждал, что представит общественности выписки со счетов некоторых советников, которые выступали за перевод земли. Тем самым, понятное дело, намекая, что они брали взятки. — Он закатывает глаза. — Думаю, после десяти лет заседаний проектного трибунала в Дублинском замке уже даже малые дети знают, как работает эта машина, но в те годы об этом вообще не говорили. Партию обуял ужас. С этими советниками твой отец заседал, он знал их по двадцать-тридцать лет.

К этому моменту Болджер белеет как мел.

— И он обмер от страха. Потому что ничего не мог с этим поделать. — Роми останавливается и затем вздыхает. Он неожиданно превращается в изможденного человека с полупрозрачной кожей, похожей на рисовую бумагу. — Поэтому если у тебя со стариком, как выражаются теперь, есть нерешенные вопросы… подумай лучше не о себе, а о том, что у него есть нерешенные вопросы с самим собой.

Болджер наконец-то поворачивается к Роми:

— Что вы имеете в виду?

— Понимаешь, это непросто, — шепчет Роми. — Лайама мучило чувство вины, поскольку… ты прав, он обожал Фрэнка, но ему пришлось жить с сознанием, что, когда пришли новости о смерти сына, он где-то испытал облегчение. Это избавило его от партийного позора. Он чувствовал это. Я знаю. Я был с ним тогда. Я видел это в его глазах. Я видел, как он пытался похоронить это чувство. Но так никогда и не смог. Я видел, как оно мучило его потом всю жизнь.

Болджер поднимается, пересекает комнату. Встает как вкопанный и пялится на бежевую стену, осмысливая только что услышанное, успокаивая нервы, сердцебиение, вереницу неожиданных химических реакций.

Несколькими секундами позже Роми произносит:

— Твой старик о тебе тоже думал, знаешь ли. Это правда. Просто не показывал. Возможно, из страха. Из страха, что это будет выглядеть нелепо — в его собственных глазах. Из страха, что, показав, опять предаст тебя.

Болджер громко вздыхает и оборачивается.

— Боже мой! — восклицает он и качает головой. — Нам кажется, что мы знаем, что происходит, а мы ни хрена не знаем. Ведь так?

— Так, да не так. — Роми регулирует кресло, чтобы видеть Болджера. — Знаешь, Ларри, все это просто вывалилось из меня. Прости уж старика. Еще десять минут назад я пытался решить, что мне больше нравится: турнепс или пастернак. Я отвык от нормального общения.

Болджер качает головой:

— Я поставил вас в неловкое положение. Это вы меня простите.

Роми пожимает плечами.

Потом Болджер делает глубокий вдох. Он медлит, перед тем как заговорить.

— В аварии погибло еще три человека, Роми.

— Знаю, конечно знаю. Это был сущий кошмар. И паренек выжил.

Болджер смотрит на него пристально, тут же вспоминает, проводит связь.

— Да-да… конечно.

— Мы сбросились на него, так это называется? Сами — внутрипартийно. Основали что-то типа фонда. Присматривали за ним. Кстати, старик все это и организовал.

Болджер кивает.

Через некоторое время он смотрит на часы:

— Пожалуй, мне пора. — Голос его при этом слегка дрожит. — Спасибо, что поговорили со мной.

— Всегда пожалуйста, — отвечает Роми. — Удачи тебе. — Возникает неловкая пауза. — Держи хвост пистолетом, ты понял меня?

— Я постараюсь. — Болджер направляется к двери, но на полпути останавливается. — Так, любопытства ради, — говорит он и смотрит на дверь. — Что случилось с участком, о котором вы говорили? Который должны были перевести?

— Ну?

— Что с ним случилось?

Роми фыркает:

— Ну, тишек, а ты как думаешь?

— Понятно. — Болджер оборачивается. — А где, вы говорите, он находился?

Роми прищуривается:

— Где-то за аэропортом. Антикварная куча дров. Размером примерно в сто акров. Подозреваю, что там сейчас очередное гольф-поле, будь оно неладно, или чьи-то владения.

Теперь прищуривается Болджер.

— Подождите-ка, — наконец соображает он. Пристально смотрит на Роми. — Не о Данброган ли Хаусе идет речь?

— Хм… о нем.

Все сразу же читается на лице Роми: пока лишь намек на растерянность, лишь проблеск сомнения. Ему кажется, он что-то выдал, но пока не понимает что, и чувство это столь же незнакомо, сколь и неприятно.

Пульс Болджера учащается.

— Да, — повторяет Роми уже тише, — Данброган-Хаус. Он самый.

Программист из Коркам — один из тех одержимых придурков, которые могут часами просиживать у компьютера без малейших признаков жизни. Ни один мускул не шевельнется, кроме, может, двух или трех, и те — в глазах или в кончиках пальцев. Такому уровню концентрации Джина искренне завидует. Она наблюдает за ним через открытую дверь и удивляется, как это ему не хочется вертеться, ерзать, вытягиваться, зевать — в общем, делать все то, чем она беспрестанно занимается с того самого момента, как села на стул.

Она оглядывается. Все ушли, и в офисе неестественно спокойно.

Уже стемнело.

Джина, конечно, поступила слегка нахально, завалившись в офис с ноутбуком под мышкой, учитывая, что она фактически не ходит на работу, прикрываясь горем. Но больше ей обратиться некуда. За это она схлопотала скомканный и немного прохладный прием от Шивон, но обрадовалась, узнав, что Пи-Джей уехал в Белфаст. Она сразу же отправилась на зады к рабочему месту Стива. Когда она извинилась, что отрывает его от того, «над чем он там сейчас корпеет», он пожал плечами и заявил: «Мне без разницы», конечно подразумевая, что для него это действительно без разницы, все равно ведь компания того и гляди развалится. И возможно, сказал правду, но Джине сейчас не до дискуссий. Вместо этого она дала ему ноутбук и объяснила, что нужно сделать. Сначала он как-то не воодушевился, потом присмотрелся и раньше, чем она успела ойкнуть, с головой ушел в работу. Она знала, что так и будет.