Марио Пьюзо - Счастливая странница

Зато в памяти Джино и Винсента навсегда запечатлелась последняя сценка с Ла Фортецца. Страшная брань, вылетающая из девичьих уст, заставила их дружно покачать головами. В их сердцах сцементировалось убеждение, что они ни за что на свете не женятся на девушках, похожих на сестру. Впрочем, ее грубость положила конец особой атмосфере, напоминающей больничную, особой вежливости, с которой относятся к члену семьи, возвратившемуся из больницы или из длительного путешествия. Вопросов больше не возникало; перед ними предстала прежняя Октавия. Она снова была собой. Даже мать не смогла долго укорять дочь за неприличное поведение, хотя так никогда и не поняла, что так разгневало Октавию в мистере Ла Фортецца. В конце концов, каждый, кто хочет жить, вынужден за это платить.

Письмо из Рейвенсвуда Октавия прочла матери в тот же день, но только после того, как все дети улеглись спать. Это было короткое официальное уведомление о том, что отец может быть возвращен в семью на испытательный срок, если супруга подпишет все бумаги. Из текста явствовало, что ему потребуется постоянный уход и наблюдение. Вместе с письмом в конверте лежал вопросник. Требовалось ответить на вопросы о возрасте детей и доходе всей семьи и каждого ее члена в отдельности. Все свидетельствовало о том, что отец остался инвалидом, хоть и безвредным, которого можно отпустить к родным.

Лючия Санта нервно отхлебнула кофе.

– Выходит, он на самом деле не выздоровел, – заключила она. – Просто они хотят попробовать, что из этого выйдет.

Октавии хотелось избежать малейшей несправедливости.

– Физически он здоров, – объяснила она. – Просто он не сможет работать и чем-либо заниматься. За ним придется ходить, как за больным. Но, быть может, через какое-то время он снова сможет выйти на работу. Ты хочешь его забрать?

Сказав это, она покраснела и потупилась, ибо ей в голову полезли неподобающие мысли о собственной матери.

Лючия Санта с любопытством отметила про себя смущение дочери.

– Почему бы мне этого не хотеть? – пожала она плечами. – Ведь он – отец троим моим детям. Он кормил нас на протяжении десяти лет. Если бы у меня был осел или конь, работавший так же тяжко, я и то обошлась бы с ним по-доброму, когда он заболеет или состарится. Почему же мне не хотеть забрать собственного мужа?

– Я не стану тебе мешать, – пообещала Октавия.

– Тут и без тебя не оберешься хлопот, – заверила ее мать. – Кто знает, вдруг он станет преследовать детей? Разве можно снова пережить такие же страшные годы? Всем нам придется страдать, даже рисковать жизнями, чтобы дать ему шанс начать новую жизнь. Нет, это слишком, слишком!…

Октавия промолчала. Так они просидели несколько часов – или им только показалось, что прошло столько времени? Октавия держала наготове ручку, чернильницу и лист бумаги, чтобы писать ответ в санаторий.

Мать, нахмурившись, размышляла, как поступить. Она вспоминала похожие случаи в других семьях, когда любимые всеми люди возвращались к семье и, снова впадая в безумие, совершали преступления, даже убийства. Она не могла не думать об Октавии, которой придется страдать и которая будет вынуждена раньше срока покинуть дом, рано выскочить замуж, лишь бы не жить в бедламе.

Нет, они не могут позволить себе такого риска.

Полностью сознавая все последствия своего решения (ей представлялся безумный зверь, запертый в каменный карцер со стальными решетками на долгие годы), она безжалостно обрекла своего супруга, отца своих детей, на протяжении одного долгого лета делившего с ней наслаждения супружества, на гибель в безысходном отчаянии. Она покачала головой и медленно произнесла:

– Нет, я не подпишу. Пусть там и остается.

Октавия была удивлена, даже потрясена. Ей вспомнилось, как наяву, горе, охватившее ее, девчонку, при вести о гибели ее собственного отца. Что, если бы каким-то чудом он вернулся к жизни, как сейчас им предоставлялась возможность вернуть к жизни отчима? Она внезапно поняла, что никогда не сможет смотреть в глаза Джино, Салу и Эйлин, если не постарается вернуть им отца.

– Мне кажется, нам следовало бы поговорить с Джино и Салом. В конце концов, речь идет об их отце. Узнаем хотя бы их отношение. Может быть, нам все же лучше взять его домой, ма.

Лючия Санта испытующе взглянула на дочь, как бы осуждая ее за несоответствие материнским ожиданиям. Этот взгляд всегда повергал Октавию в растерянность своей обезличенностью. Мать сказала:

– Что могут знать дети? Оставь их в покое, их мучения еще впереди. Мы не можем позволить себе брать домой их отца.

Октавия, глядя в свою чашку, попыталась возразить:

– Давай все-таки попробуем, ма. Ради детей. Им его недостает.

Отвечая, мать вложила в свой голос максимум презрительности, сильно удивив этим дочь. Покачивая головой, она заявила:

– Нет, дочь моя. Тебе легко быть доброй и великодушной. Но подумай: столкнувшись с настоящими трудностями, ты пожалеешь о собственном великодушии, ибо тебе придется страдать. Ты будешь злиться на саму себя, когда великодушие выльется для тебя в огромные неудобства. Со мной так уже бывало. Остерегайся добросердечных и нежных, дающих просто потому, что не знают, в какую цену выльется их великодушие. Потом они одумываются и встречают тебя пинками, когда ты начинаешь полагаться на их человечность. Уж как толпились вокруг меня соседушки, когда погиб твой отец, как я умилялась их доброте! Но, увы, мы неспособны на вечную доброту, вечное великодушие: мы слишком бедны, чтобы позволить себе такую роскошь. Даже твоя тетушка – уж такая богачка! – и та взбунтовалась. Конечно, великолепно побыть великодушной – но только недолго. Постоянное великодушие – это, противоестественно, против этого восстает сама человеческая природа. Ты устанешь от отчима, пойдут ссоры, крики, проклятия, ты выйдешь замуж за первого попавшегося – ищи тебя после этого! За твое большое, доброе сердце придется расплачиваться мне. – Она помолчала. – Он останется больным на всю жизнь.

Слова эти прозвучали пожизненным приговором ее мужу.

Женщины вымыли за собой кофейные чашки.

Мать задержалась в кухне, чтобы вытереть стол и подмести; Октавия отправилась к себе, размышляя о том, как она станет утром говорить с детьми; через некоторое время она поймала себя на мысли, что просто ищет способ снять с себя вину.

Уже в постели она стала думать о матери, ее черствости и хладнокровии. Потом она вспомнила, что оставила письмо на столе в кухне. Она встала и в одной ночной рубашке направилась в кухню.

Свет все еще горел. Лючия Санта сидела за кухонным столом, окруженная мешочками с сахаром, солью и мукой и наполняя всем этим опустевшие банки и коробки. Перед ее глазами лежал строгий конверт и письмо с черной официальной печатью.