Марио Пьюзо - Счастливая странница

– Вот уж не знаю, – вздохнула Октавия и засобиралась.

Лючия Санта сама убрала со стола чашки. Мать и дочь не обнялись и не поцеловались на прощание.

Можно было подумать, что дочь уходит в гости и скоро вернется. Мать, подойдя к окну, провожала ее взглядом, пока она не свернула с Десятой авеню, направившись к входу в метро.

В понедельник вечером Винни Ангелуцци отдыхал от железной дороги. В этот вечер он вознаграждал свою плоть за нищую жизнь.

Подтрунивание матери и сестры смутило его, потому что на самом деле он собирался отдать кровные пять долларов за простые и эффективные услуги продажной женщины. Он стыдился этого как свидетельства жизненной неудачи. Он помнил, с какой невольной гордостью мать упрекала Ларри за шашни с девчонками. Мать и Октавия отвернулись бы от него в отвращении, узнай они, чем он собирается заняться.

Винни выходил на работу в четырехчасовую смену с тех самых пор, как бросил, недоучившись, школу. Он никогда не бывал на вечеринке, ни разу не целовался с девушкой, ни разу не разговаривал с девушкой в тишине летней ночи. Его выходной неизменно приходился на понедельник, а в понедельник вечером делать совершенно нечего. В довершение зол он был застенчив.

Вот почему Винни согласился на эту жалкую, но честную замену – респектабельный публичный дом, рекомендованный старшим клерком грузовой конторы, который заботился о том, чтобы его подчиненные не сшивались по барам, становясь добычей вконец опустившихся шлюх. Иногда старший клерк составлял молодежи компанию.

Ради такого случая все клерки наряжались по-праздничному, словно их ждала встреча с будущим нанимателем. Все надевали костюмы, галстуки, шляпы и плащи – форменную одежду выходного, седьмого дня недели, когда наступает время порадовать душу. Винни вечно дразнили гангстером из-за его черной шляпы, хотя он был моложе остальных.

Местом встречи был бар «Даймонд-Джим», где подавали «хот доги», сандвичи с горячей жареной говядиной и холодное мясо, не отличающиеся цветом от цвета лица старшего клерка. Церемония требовала, чтобы каждый заказал виски, и кто-нибудь из клерков то и дело повелительно провозглашал: «Сейчас моя очередь» – и выкладывал деньги на стойку. Дождавшись, пока каждый из присутствующих угостит коллег, они высыпали на Сорок вторую стрит, в неоновые сполохи кинотеатров, протянувшихся бесконечными рядами по обеим сторонам улицы. К этому часу шатающихся по тротуарам становилось такое множество, что им приходилось прикладывать немало усилий, чтобы не потерять друг друга, будто потерявшийся будет унесен волнами и уже не найдет остальных. Вдоль Сорок второй их приветствовали огромные фанерные красотки, чья нагота, подсвеченная электричеством, выглядела особенно непристойно.

Их целью был чинный четырехэтажный отель, скрывающийся за сполохами холодной фанерной плоти. Войдя, они направлялись прямиком к лифту.

Им не приходилось пересекать холл, поскольку они пользовались входом, предназначенным только для таких посетителей, как они. Лифтер подмигивал им – серьезно, по-деловому, вовсе не намекая на фривольную цель посетителей, – и вез их на верхний этаж. Здесь лифтер выпускал клиентов в застланный коврами холл и совсем по-домашнему, не закрывая лифта, стучался в одну из дверей и произносил пароль; клиенты заходили в комнату, ежась под пристальным взглядом лифтера.

Теперь они толпились в гостиной двухкомнатного номера, уставленной кожаными креслами В одном из кресел неизменно сидел ожидающий своей очереди посетитель. В кухонном закутке пряталась почти невидимая особа, попивающая кофе и распоряжающаяся людским потоком. Кроме того, в ее ведении находился буфет с бутылками виски и рюмками. Любой, испытывающий жажду, мог подойти к ней и выложить доллар, однако все обыкновенно происходило так быстро, что для этого не оставалось времени. Женщина почти не общалась с клиентами и выступала здесь скорее надзирательницей, чем барменшей.

Винни всегда помнил ее внешность и никогда – внешность девушек, трудившихся в спальнях Она была мала ростом и имела тяжелую шапку коротких черных волос угадать ее возраст было невозможно, но, надо полагать, она была уже стара для работы в спальне. Кроме того, у нее был совершенно нечеловеческий голос и лицо.

Голос ее был страшно хриплым, как часто бывает у проституток, словно потоки заразного семени, вливающиеся в их чрево, вредят и голосовым связкам. Чтобы произнести слово, ей требовалось немалое усилие воли. Черты ее лица, с точки зрения юного Винни, были маской порока. Бесформенные губы были плотно сжаты и почти никогда не открывали отвратительных зубов. Щеки и челюсти у нее были широкими и обвисшими, как у горюющей вдовы, погруженной в траур, нос же был сплющен не природой, а какими-то иными, неведомыми силами; черные бездушные глазки походили на два уголька. Кроме того, каждое ее слово, каждый жест свидетельствовали не о ненависти или презрении к миру, а просто о том, что она более не чувствует ничего и ни к кому. Она была совершенно беспола.

Проскальзывая мимо клиента, она поводила в стороны бессмысленными глазами, как акула. Однажды она проходила мимо Винни, и он отпрянул, словно она была способна откусить кусок от его тела. Стоило выйти из спальни очередному клиенту, как она указывала на следующего, однако перед этим успевала заглянуть в спальню и прокаркать: «О'кей, девочка?» При звуке этого голоса у Винни застывала в жилах кровь.

Однако молодость брала свое Оказавшись в спальне, он снова чувствовал себя разгоряченным.

Он почти не глядел на раскрашенное лицо очередной утешительницы и вряд ли смог бы отличить одну от другой. Особа эта, чаще блондинка, перемещалась в золотом круге, отбрасываемом лампой с тяжелым абажуром, и краска на ее лице, казалось, отражает свет; Винни всякий раз видел только ярко-красный рот, длинный бледный нос, поблескивающий сквозь пудру, впалые, как у призрака, щеки и обведенные черным провалы вместо глаз с зеленым мерцанием на дне.

Последующие события неизменно повергали Винни в смущение: женщина подводила его к низенькому столику в углу комнаты, на котором стоял тазик с теплой водой. Он снимал туфли, носки и брюки, и она после тщательного, под стать врачебному, осмотра совершала омовение его полового органа.

Затем она подводила его к кровати у противоположной стены (на нем оставалась рубашка и галстук; как-то раз, дрожа от страсти, он хотел сбросить и их, но женщина простонала: «Нет, ради бога, не на всю же ночь…») и, скинув платье, представала пред ним нагой в тусклом свете лампы, горящей у изголовья кровати.

Противоестественно красные соски, круглый живот с жирком, аккуратный треугольник черных волос, колонноподобные бедра, покрытые густым слоем пудры, – все било в одну цель. Стоило проститутке скинуть платье и продемонстрировать свое тело, как кровь приливала к голове Винни с такой силой, что головная боль не проходила у него весь остаток вечера.