Виктор Пронин - Банда - 2

Амон вздрогнул и поглубже вдвинулся в стул. Шаланда еще от дверей улыбнулся, плотно закрыл за собой дверь, вкрадчиво приблизился к Амону. Легонько потрепал его по щеке, тот напрягся, ожидая удара.

- Вот и встретились, - мягко, даже с какой-то ласковостью проговорил Шаланда, но глаз его при этом нервно дернулся - еще налитой глаз, да и щека оставалась припухшей. - Как поживаешь?

- Хорошо поживаю.

- Ну-ну.

Протокол опознания Амона, как человека, устроившего дебош в отделении милиции. Шаланда подписал, хотя и не без колебаний. Больше всего его смущало то, что он оказался потерпевшим, не хотелось ему в документах проходить потерпевшим. Но Пафнутьев его убедил в том, что для будущего суда он важен именно, как потерпевший, причем при исполнении служебных обязанностей.

Несколько раз в кабинет заглядывал обеспокоенный Анцыферов, но Пафнутьев улыбался ему так обнадеживающе, что тот успокаивался, исчезал, но через пятнадцать-двадцать минут заглядывал снова.

- Заканчиваете? - спрашивал он, просунув голову в дверь кабинета и обеспокоенно оглядывая всех.

- К тому идет, Леонард Леонидович, - кивал Дубовик безразмерным своим носом, не отрывая взгляда от протоколов.

- Тянете, - укоризненно говорил Анцыферов.

- Успеем, - Пафнутьев беззаботно махал рукой, словно бы даже и мысли не допускал о чем-то непредвиденном, неожиданном.

- Ладно, я еще загляну, - напоминал Анцыферов.

- Загляни, Леонард, загляни, - не возражал Пафнутьев.

Но и эти его слова настораживали прокурора, он долгим взглядом изучал Пафнутьева, словно пытался проникнуть в тайные его мысли и намерения. И опять исчезал, так и не погасив своих сомнений. Единственное, чего добился Анцыферов, это того, что забеспокоился и Амон, до того сидевший мирно.

- Скажи мне, начальник, что происходит? - спросил он наконец. - Что за суета началась?

- Никакой суеты, - отвечал Пафнутьев твердо. - Идет плановая работа. Готовим документы к твоему освобождению.

- Мозги пудришь, начальник.

- Ничуть, - заверил Пафнутьев.

- С такими документами сажают, а не освобождают.

- А ты откуда знаешь? Уже сидел?

- Догадываюсь... Нехорошо себя ведешь, начальник. Сокрушаться будешь.

- Вместе посокрушаемся.

Лукавый Пафнутьев все-таки нащупал выход из того положения, в которое затолкал его Анцыферов требованием немедленного освобождения Амона. Если он так хочет выпустить его, пусть. Но при этом останутся все документы, которые необходимы суду. И по этим документам, на их основании можно выносить приговор, можно давать и десять лет, и пятнадцать. Это будет бомба, которая все равно взорвется рано или поздно, а то что бомба существует, Анцыферов знает, и не сможет о ней забыть ни днем, ни ночью. А для того, чтобы папка с документами была в боевой готовности, требуется одно - постановление об освобождении Амона подпишет Анцыферов. Это будет единственным условием Пафнутьева. Все остальное он готов сделать.

Уходя из кабинета прокурора, он уже знал, что нужно делать, знал и то, что Анцыферов ни за что не согласится это постановление подписать. А если подпишет - это будет самая крупная ошибка в его жизни. И пока Дубовик готовил документы для осуждения Амона, Пафнутьев, обстоятельно, обдумывая каждое слово, готовил постановление для освобождения Амона. И войдя к прокурору, Пафнутьев молча положил бумагу на стол, ткнув в нее пальцем.

- Вот здесь, Леонард.

- Что здесь?

- Подписать, - выражение лица Пафнутьева было скучающим, почти сонным и смотрел он не на взрывной документ, а в окно, на подтеки дождя, которые извилистыми ручейками струились по стеклу. К мокрому стеклу прилипло несколько листьев, в комнате стоял осенний полумрак, Анцыферов свет не включал, наслаждаясь этими кабинетными сумерками.

Увидев внизу свою фамилию и место, оставленное для подписи, Анцыферов все понял мгновенно. Он даже не стал вчитываться в текст самого постановления. Легонько, будто в самой бумаге таилась опасность, Анцыферов отодвинул листок от себя подальше.

- Ты, Паша, очень хорошо все изложил. Мне нравится.

- Старался.

- Даже перестарался немного, - усмехнулся Анцыферов. - Я не могу подписать эту бумагу. Я недостаточно знаком с делом. Ты ведь во всем разобрался? И пришел к выводу, что этого человека можно отпустить?

- Как скажешь, Леонард.

- Ну, что ж... Если ты так решил... Отпускай. Я не возражаю. Поставь черточку у моей фамилии, знаешь, как делается, когда подписывается кто-то вместо начальника... И распишись.

- Хорошо, - Пафнутьев помолчал, все с тем же сонным выражением глядя в окно, потом взял листок с постановлением и вышел.

Вернувшись в кабинет Дубовика, он решил провести с Амоном еще одну маленькую провокацию. В целлофановый пакет, куда были сложены отобранные при задержании вещи Амона, он положил и фотографию Цыбизовой, тот самый снимок, который сохранился у Зомби. Что-то подсказало ему такую затею, что-то толкнуло под руку, когда он смотрел, как Худолей вертится вокруг Амона, пытаясь сфотографировать его во всех мыслимых и немыслимых поворотах. Амон пытался отворачиваться, опускал голову или наоборот поднимал ее к потолку, но это нисколько Худолея не останавливало, он продолжал щелкать, невзирая на свирепые гримасы, которыми Амон пытался отпугнуть эксперта.

И наконец не выдержал.

- Начальник! - закричал Амон. - Что происходит? Убери от меня этого человека! Сколько можно фотографировать?!

- В газетах напечатаем, по телевизору покажем, - усмехнулся Пафнутьев. - Пусть все знают, какой ты красивый, какой ты гордый, - последние слова Пафнутьев произнес с явным акцентом.

- Нехорошо шутишь, начальник.

- Как умею, - Пафнутьев сделал знак Худолею и, выйдя вслед за ним в коридор, вручил ему фотографию Цыбизовой. - Вложишь в блокнот Амону. Пакет с его вещами должен быть опечатан, понял? При Амоне вскроешь, чтобы было впечатление неприкосновенности его вещей, дескать, никто к ним даже не притрагивался.

- Ты что, отпустить его хочешь?

- Анцышка требует.

- Пошли его подальше.

- Послал. Не понимает.

- Что мне делать?

- Снимай. Побольше снимай. Кто бы ни появился в кабинете, по какому бы вопросу ни зашел, - снимай. И еще - отпечатки пальцев сними с него по полной программе! Понял? Отпечатки всех его двадцати пальцев должны быть в деле.

- Ну ты, Паша, даешь! Скажи еще, чтоб с двадцать первого пальца тоже отпечаток снять!

- Если сможешь - давай. Не возражаю. Амону это понравится.

- Ну ты даешь, - смешался Худолей и даже, кажется, покраснел, что бывало с ним чрезвычайно редко. Он вернулся в кабинет Дубовика минут через десять, торжественно неся на вытянутых руках тощеватый целлофановый пакет с вещами, отобранными у Амона при задержании в ресторане. Чувствуя на себе общее внимание, Худолей прошел к свободному столику, не торопясь уселся за него, водрузил в самый центр пакет. Амон наблюдал за ним внимательно и подозрительно. Взяв из стола ножницы, Худолей срезал верх пакета и все содержимое вытряхнул на стол.