Валентина Демьянова - Страсти по Веласкесу

— А что же здесь подлинное? Дневники?

— Само собой, дневники и еще книги регистраций. После закрытия фонда их было решено уничтожить за ненадобностью, поскольку они являлись документами временного пользования и велись исключительно для внутренней отчетности.

Я окинула взглядом неподъемные ящики и не удержалась, спросила:

— Можно узнать, с какой целью ваш дедушка проделал такую кропотливую работу?

— Дед считал, что все эти материалы, собранные вместе, будут представлять чрезвычайный интерес для тех, кто через много лет займется изучением истории становления музейного дела в Советском государстве.

— Он был образованным человеком?

— Дед получил прекрасное образование. Вначале учился в Москве, потом в Высшей художественной школе в Париже.

— Значит, не из пролетариев?

— Дворянин.

— А как же служба в советском учреждении… или другого выхода не оставили?

— Если вы имеете в виду принуждение, то с новой властью дед сотрудничал абсолютно добровольно. Как искусствовед он понимал, какие неизмеримые художественные ценности рассеянны по усадьбам, а как гражданин рассматривал их как национальное достояние.

— Значит, с его точки зрения, их изъятие у законных владельцев не был грабежом?

— О чем вы говорите! В условиях Гражданской войны и нищеты вывоз был единственным путем спасения художественных ценностей от гибели.

— Сейчас бытует иная точка зрения.

— Знаю, что раз слышала! Только это все сплошная демагогия! Так рассуждают те, кто не жил в то время и представления не имеет, что в реальности происходило в деревнях. Вывоз уникальных произведений искусства был единственным верным решением.

В словах Веры Геннадиевны была немалая доля истины, хотя, по моему убеждению, тут было о чем поспорить. Мутное было время, и не один прохиндей погрел руки на тех вывозах, но вдаваться в обсуждение этой темы я не собиралась, а хозяйка, посчитав нашу дискуссию завершенной, спросила:

— Вас заинтересовали эти документы? Вы хотите с ними ознакомиться?

— Хотелось бы. Если позволите, взяла бы два ящика.

— Конечно, о чем разговор!

— С этими бумагами кроме него самого кто-нибудь еще работал?

Вера Геннадиевна помрачнела:

— Нет. Тема дворянства и все связанное с ней в советское время оказались под запретом. Признавать, что шедевры, которыми гордится страна, на самом деле является наследством ненавистных эксплуататоров, никто не собирался. Дед, конечно, был идеалистом, но даже он понимал, что с ним могут сделать за антисоветскую пропаганду. Поэтому и предпочитал отмалчиваться.

— Выходит, никто не знает о существовании этого архива?

Вера Геннадиевна пожала плечами:

— Откуда? Я никогда и никому о нем не рассказывала. Дед приучил молчать. Однажды только Дарье проговорилась в запале, и вот, пожалуйста — вы объявились.

— Но эти бумаги могли бы оказаться очень полезными исследователям.

— Дед тоже так считал, а я думаю иначе. Я при его жизни столько из-за этого архива вытерпела, что теперь предпочитаю о нем не вспоминать. Привезла сюда, сложила, и точка. Храню все это исключительно из уважения к памяти деда. Рука не поднимается выбросить.

Решив, что сказала достаточно, она немного резковато спросила:

— С какого года начнете?

— С самого первого, с восемнадцатого. Если уж в мои руки попали столь ценные документы, то изучать их следует с самого начала и ничего не пропуская. Это мой принцип работы.

Я откинулась на спинку кресла и закрыла уставшие глаза. С дачи, после встречи с коллегой Дарьи, я вернулась около полудня, а теперь день уже клонился к вечеру, и солнце грозило вот-вот спрятаться за крышами соседних домов.

Не успев затащить в дом почти неподъемные ящики и отдышаться, я, снедаемая любопытством и нетерпением, кинулась разбирать привезенный архив. Большую его часть поставляли перевязанные бечевкой пачки пожелтевшей бумаги. Как я понимала, это были те самые копии расписок, которые выдавались владельцам взамен изъятых ценностей. Вверху каждого листа стоял номер, а дальше шел перечень вещей. Расписок было множество, и времени на их прочтение потребовалось бы немало, поэтому я отложила их в сторону и занялась тетрадями. Их было четыре. Этакие толстые «амбарные» книги в картонных переплетах, какие теперь можно встретить разве только в музеях. Одна из них была дневником, три других имели название «Книга регистрации вещей, переданных на хранение из дворянских усадеб». Каждый лист внутри был расчерчен на графы: «Усадьба», «Что вывезено», «Когда и кем», «№ расписки», «Примечание». Бегло проглядев начало, я поняла, что в книгу заносились общие сведения по изъятию ценностей, а подробная опись вещей содержалась в расписках.

Приступала к чтению с единственной целью: найти знакомую фамилию. Щербацких или Батуриных. Щербацких высматривала с большим вниманием, и причиной тому было полученное мной письмо. Заказчик четко указывал, что картина у Щербацких была изъята незаконно, и если под этим он подразумевал конфискацию, то существовал небольшой шанс обнаружить запись об этом в одной из «амбарных» книг. Несколько смущал год. Двадцать четвертый. К тому времени кампания по изъятию произведений искусства в основном уже была закончена, а записи, по словам Веры Геннадиевны, охватывали период с 1918 по 1922 год. Однако здесь могли быть варианты. Во-первых, мой аноним мог ошибаться и неверно указывать год реквизиции, во-вторых, записи деда Веры Геннадиевны могли касаться в основном периода с восемнадцатого по двадцать второй год, а о двадцать третьем и двадцать четвертым годах содержать отрывочные сведения. В общем, все, как, впрочем, и всегда в нашем деле, зависело от Случая, и я без долгих колебаний на него и положилась. В конце концов, если суждено мне найти след этой картины, так я его обязательно найду!

С Батуриными дело обстояло иначе. Я искала их исключительно из стервозной привычки ничего не пропускать и проверять любую, даже самую незначительную, информацию. По словам Бардина, Батурины владели картиной «Христос в терновом венце» до 1913 года, когда ее у них не выкрали. Подозревать искусствоведа во лжи или некомпетентности оснований не было, но и верить безоглядно всему сказанному я не собиралась. Неизвестно, откуда он почерпнул все эти сведения, и на какие данные опирался, говоря о краже. У меня создалось впечатление, что в распоряжении Бардина имелись некие документы, но я тех бумаг в глаза не видела и определить, насколько они достоверны, не могла.

Сначала я лишь бегло просматривала страницы, но постепенно увлеклась и начала читать все записи подряд.

«Ильинка, Московская губерния. Вывезен семейный архив (три ящика), книги, мраморный бюст, картины, фарфор. Вывоз осуществил Махов. 22 декабря 1918 г. Привез Иващенко. Расписка №… владельцы Румянцевы».