Вэл Макдермид - Тугая струна

Макгоуэн выдохнул еще одно облако дыма. Леон подумал, что оно пахнет пирожным «блэк форест» – смесь вишен и шоколада. Сам он и подумать не мог, чтобы курить пудинг.

– Еще Джимми сказал, что у вас собрана картотека газетных статей о спортсменах, которыми вы всерьез интересовались.

– Ба, да вы довольно много выудили из старины Джимми. Вижу, он не на шутку к вам проникся. Заметьте, он всегда очень уважал чернокожих спортсменов. Говорил, что вначале им приходится трудиться вдвое против того, сколько вкалывают остальные. Готов поспорить, он решил, что то же самое, скорее всего, относится и к полицейским.

– А еще может быть, что я просто умею разговорить собеседника, – сухо парировал Леон. – Можно ли рассчитывать, что вы позволите мне взглянуть на ваши вырезки?

– Вас интересует что-то конкретное, детектив? – продолжал поддразнивать его Макгоуэн.

– Я предоставлю вам отобрать то, что на ваш взгляд представляет интерес, сэр.

Не отрывая глаз от баскетбола, Макгоуэн произнес:

– За такую долгую карьеру, как моя, трудно выбрать самое важное.

– Уверен, вы справитесь.

– Матч через десять минут заканчивается. Не хотите зайти ко мне посмотреть архив?

Через полчаса Леон сидел в стандартном домике на две спальни, где спартанская обстановка удивительным образом уживалась с беспорядком. Единственной мебелью в комнате было видавшее виды кожаное вращающееся кресло, которое выглядело так, словно пережило времена Гражданской войны в Испании, причем находилось на самом театре военных действий. Кроме него, там стоял весь в отметинах и царапинах письменный стол стального цвета. Все четыре стены снизу доверху покрывали металлические стеллажи, на которых выстроились обувные коробки. На каждой такой коробке был наклеен ярлычок.

– Невероятно! – вырвалось у него.

– Я всегда тешил себя надеждой, что, как только выйду на пенсию, напишу книгу, – сказал Макгоуэн. – Занятно, как мы любим себя обманывать. Я всю жизнь мотался по миру, освещая главные спортивные события. Сейчас весь мой мир сузился до экранов спутникового телевидения в «Ружье и собаке». Вы, наверное, думаете, я скучаю. Но самое удивительное в том, что не тут-то было. За все эти долгие годы я никогда не был так доволен жизнью. Я вспомнил, что в спорте я больше всего всегда любил его смотреть. Свобода без всякой ответственности, вот что теперь у меня есть.

– Опасное сочетание.

– Сочетание, дающее освобождение. Появись вы три года назад, и я сразу же бросился бы вынюхивать, не попахивает ли тут сюжетом. И я бы не успокоился, пока не выяснил всю подноготную. А сейчас трудно себе представить, насколько мне наплевать. Меня больше волнует бой, который Вегас проведет в субботу, чем волновало раньше, что сказал или сделал Джеко Вэнс. – Он ткнул пальцем в одну из полок. – Джеко Вэнс. Пятнадцать коробок, набитых доверху. Желаю приятно провести время. А у меня в «Ружье и собаке» – трансляции теннисного матча. Если уйдете раньше, чем я вернусь, просто прикройте дверь.

Когда Майк Макгоуэн около полуночи вернулся, Леон все еще был занят тем, что разбирал и раскладывал по порядку вырезки. Журналист принес ему кружку растворимого кофе и сказал:

– Надеюсь, вам платят сверхурочные.

– Нет. Можно сказать, тут личный интерес. – Леон не стал вдаваться в подробности.

– Ваш или вашего босса?

На мгновение Леон задумался:

– Одной из моих коллег. Считайте, что это долг памяти.

– Единственные долги, которые стоит платить. Итак, занимайтесь своим делом. Когда будете уходить, постарайтесь не слишком хлопать дверью.

До поглощенного работой Леона доносились звуки, обычные, когда кто-то готовится ко сну: скрипели половицы, шумела вода в ванной, ревел смыв в уборной. Потом опять воцарилась тишина, нарушаемая только шелестом пожелтевших страниц.

Стрелки часов приближались к двум, когда он наткнулся на что-то, похожее на цель его поисков. Всего лишь крохотная заметка, мимолетное упоминание. Но это было начало. Выйдя из дома в прохладную темноту пустынной улицы, Леон Джексон принялся насвистывать.

Он давно не видел ни у кого таких ясных глаз. Она поддела на вилку последний ломтик копченой утки, подобрала остатки гарнира и сказала:

– Но на вас это должно же как-то сказаться – тратить столько времени и энергии на то, чтобы проникнуть внутрь извращенного мышления?

Тони медлил с ответом несколько дольше, чем требовалось, чтобы проглотить поленту.

– Учишься возводить нечто вроде Китайской стены, – наконец сказал он. – Знаешь и одновременно не знаешь. Чувствуешь и одновременно не чувствуешь. Думаю, тут есть определенное сходство с профессией репортера. Как вам спится после того, как вы ведете репортаж с места, где случилось что-нибудь вроде резни в Данблейне или бомбового удара в Локерби?

– Да, но мы всегда остаемся за кадром самого события. Вам же приходится проникать внутрь, иначе ведь не получится? Я не права?

– Но ведь и вы тоже не всегда остаетесь за кадром, разве нет? Когда вы познакомились с Джеко, его история стала частью и вашей жизни. Наверное, и вам тоже пришлось построить стену между тем, что вы лично узнали об этом человеке, и тем, что вы рассказали о нем миру. Когда его бывшая подружка выступила в бульварной прессе со своими разоблачениями, не может быть, чтобы вы отнеслись к этому только как к очередному сюжету. Неужели ее слова никак не сказались на вашем отношении к действительности? – спросил он, ухватившись за первую представившуюся за вечер возможность поговорить о ее муже.

Мики откинула со лба волосы. Он увидел, что двенадцать лет, прошедшие с тех пор, не ослабили презрения, которое вызывала в ней Джилли Вудроу.

– Дрянь бессовестная, – проговорила она. – Джеко тогда сказал мне, что все это по большей части вранье, и я ему верю. Так что ее откровения никак не изменили моих взглядов.

Приход официанта позволил ей уйти от неприятной темы. Они молчали, пока он убирал тарелки. Снова оказавшись с ней с глазу на глаз, Тони повторил свой вопрос.

– Вы психолог, – ушла она от ответа и, сунув руку в сумку, достала из нее пачку «Мальборо». – Ничего, если я?…

Он покачал головой:

– А я и не знал, что вы курите.

– Только после ужина. И не больше пяти сигарет в день, – сказала она, смешно скривив рот. – Человек, помешанный на контроле – это подконтрольный помешанный, и это обо мне.

При этих ее словах он едва не упал со стула. Единственный раз в своей жизни, когда он сам прибегнул к этому выражению, он применил его к маньяку, жертвой которого чуть было не стал. Услышать выражение из ее уст было странно и жутко.

– У вас такой вид, словно вы увидели привидение, – сказала она, делая свою первую затяжку с видимым наслаждением.