Дин Кунц - Живущий в ночи

Обычно, оказываясь в замкнутом пространстве, я не страдаю клаустрофобией, но эта машина казалась мне теснее, чем любой гроб. Туман, липший к стеклам, душил меня, как сон, в котором видишь, что тебя похоронили заживо.

Здесь, внутри машины, было еще более сыро и холодно, чем снаружи, и Стивенсон запустил двигатель машины, чтобы можно было включить обогреватель.

Зашипела полицейская рация, и диспетчер трескучим от электрических разрядов голосом проквакал что-то, как жаба в ночи. Стивенсон щелкнул тумблером, и рация умолкла.

Орсон стоял посередине заднего сиденья, опершись передними лапами о стальную решетку, разделявшую машину на две части. За этой решеткой обычно перевозили арестованных. Пес с тревогой смотрел на нас. Шериф ткнул стволом пистолета в какой-то переключатель на приборной доске, и кнопки, запирающие задние двери, опустились с громким щелканьем, напомнившим мне звук сработавшей гильотины.

Я надеялся, что, оказавшись в машине, Стивенсон спрячет пистолет в кобуру, но он продолжал сжимать его в руке, положив оружие на колено и направив ствол в сторону руля. Правда, в смутном зеленоватом свете приборов мне показалось, что теперь его указательный палец лежит уже не на самом спусковом крючке, а на предохранительной скобе, но легче мне от этого не стало.

В течение нескольких секунд он сидел, опустив голову и закрыв глаза, то ли молясь, то ли собираясь с мыслями.

Туман оседал на ветвях индийского лавра, и с его заостренных листьев на крышу и капот машины с неравномерными интервалами то и дело падали увесистые капли.

Не торопясь, с показным равнодушием я сунул обе руки в карманы куртки. Моя правая ладонь сомкнулась вокруг рукоятки «глока».

Я пытался убедить себя в том, что мое неуемное воображение, как всегда, преувеличивает грозящую мне опасность. Да, Стивенсон находится в отвратительном настроении, и, судя по тому, что я видел возле полицейского управления, он уже ни в коем случае не представляет собой праведную длань правосудия, какой всегда являлся. Но из этого вовсе не следует, что шериф вынашивает какие-то злые намерения. Возможно, он действительно хочет всего лишь поговорить, а после отпустит нас невредимыми на все четыре стороны.

Но когда Стивенсон наконец поднял голову, взгляд его глаз можно было сравнить разве что с отравой, пенящейся в чаше из человеческого черепа. Меня вновь передернуло от светившейся в них животной злобы, которую я впервые заметил в тот момент, когда он выступил из тени на причале. Однако теперь я понял, почему мои натянутые, как струны, нервы завибрировали от страха. На какую-то долю секунды в его глазах мелькнул расплавленный желтый огонь, которым светятся в ночи глаза некоторых зверей, – холодный и загадочный внутренний свет, подобного которому я никогда не видел ни у одного человеческого существа.

Вспышка, подобная электрическому разряду, промелькнувшая в глазах шефа полиции, была такой мимолетной, что, если бы дело происходило еще вчера, я даже не заметил бы ее или подумал, что это отблеск от светящейся приборной доски. Однако нынешней ночью я уже повидал обезьян, которые были не просто обезьянами, кошку, которая была чем-то большим, нежели просто кошкой, я окунулся в тайны, которые, подобно рекам, текли по улицам Мунлайт-Бей, и научился ожидать важного от того, что кажется незначительным.

Глаза Стивенсона снова стали непроницаемыми и темными. Его гнев, казалось, на время угас, а в голосе теперь звучали лишь безысходная тоска и горечь.

– Все переменилось сейчас. Все переменилось, и уже ничто не вернется.

– Что именно переменилось?

– Я больше не тот, кем был. Я даже с трудом вспоминаю, каким я был раньше, что я был за человек. Все пропало.

Я понял, что Стивенсон, сокрушаясь по поводу утраты самого себя, говорит скорее сам с собой, нежели обращаясь ко мне.

– Мне больше нечего терять. У меня отобрали все, что было мне дорого. Я – ходячий мертвец, Сноу. Ходячий мертвец, и больше никто. Ты можешь себе представить, каково это?

– Нет.

– А ведь даже у тебя, при твоей дерьмовой жизни, когда ты прячешься от света и, подобно мерзкому слизняку, выползаешь из-под камня по ночам, даже у тебя есть причины, чтобы жить.

Должность шефа полиции в нашем городе является выборной, но Льюис Стивенсон, похоже, не заботился о том, чтобы получить мой голос на следующих выборах. Мне хотелось послать его далеко и надолго, но существует огромная разница между тем, чтобы выказывать бесстрашие, и тем, чтобы напрашиваться на пулю.

Он отвернулся от меня и уставился в лобовое стекло, по которому ползла белесая каша тумана, но за мгновение до этого я заметил, как в его глазах снова промелькнула электрическая вспышка. Она была еще более быстрой и незаметной, чем прежде, но встревожила меня гораздо сильнее, поскольку теперь я знал: мне это не привиделось.

Понизив голос, словно боясь, что его подслушивают, Стивенсон признался:

– Меня мучают жуткие ночные кошмары. Просто ужасные. Полные секса и крови.

Я, признаться, с самого начала не знал, чего ждать от этого разговора, но излияний Стивенсона о терзающих его душевных муках ожидал меньше всего.

– Они начались больше года назад, – продолжал полицейский. – Поначалу случались лишь раз в неделю, но затем начали приходить все чаще. Кроме того, поначалу женщины, появлявшиеся в этих снах, были мне незнакомы – всего лишь плод фантазии. Такие сны часто снятся подросткам: девочки с шелковой кожей, которым не терпится тебе отдаться… Вот только я в своих снах не просто занимался с ними сексом.

Казалось, его мысли уплыли далеко и теперь витают в тумане над какими-то неведомыми и мрачными землями.

Хотя лицо Стивенсона, покрытое потом и освещенное приборами, было обращено ко мне профилем, я увидел на нем выражение такой дикости, что порадовался: слава богу, я не вижу его анфас.

Еще больше понизив голос, Стивенсон сказал:

– В этих снах я избиваю их, хлещу по физиономиям и бью, бью, бью – до тех пор, пока их лица не превратятся в кровавые маски, душу́ их, пока не вывалится наружу язык…

Когда Стивенсон принялся описывать свои кошмары, в его голосе зазвучали нотки ужаса, однако, помимо страха, я безошибочно уловил в нем нездоровое возбуждение. Оно угадывалось и в том, как напряглось его тело.

– …Они орут от боли, а я упиваюсь этими криками, тем, как страшно искажены их лица, видом их крови. Это так прекрасно! Так возбуждает! Просыпаясь, я корчусь от наслаждения, меня сжигает сексуальное желание. А иногда, хотя мне уже пятьдесят два, я кончаю прямо во сне или сразу после пробуждения.

Орсон убрал лапы с решетчатой перегородки и затаился в глубине заднего сиденья.