Монс Каллентофт - Осенний призрак

— Приятно слышать.

— Мы знаем о ваших сделках с опционами, — продолжает Свен.

Фредрик Фогельшё молчит.

Комиссар оглядывает камеру, проникаясь чувством одиночества.

— У вас маленькие дети и жена. Вы скучаете по ним?

— Да. Скучаю. Но ведь вы же запретили мне свидания.

— Не мы, а прокурор. У вас в семье все в порядке?

— Все в порядке.

— Это замечательно. Мы с женой вместе уже тридцать пять лет, и каждый день наслаждаемся обществом друг друга.

— Я испугался, запаниковал, — снова начинает Фредрик. — Я не хотел летом попасть в Шеннинге, быть вдали от своих детей целое лето. Вы можете это понять?

Свен кивает и подвигается ближе к арестанту.

— А ваш отец? Он, должно быть, чуть с ума не сошел от ваших афер?

— Он всегда был немного сумасшедшим, — отвечает Фогельшё, улыбаясь. — Но тут он впал в ярость.

— Однако все вы говорили нам, что замок продали просто потому, что пришло время?

— Приходится думать о чести семьи, когда принадлежишь такому роду, как наш.

— Так, может, именно это вы и делали, защищали честь семьи, когда однажды утром отправились в Скугсо, чтобы отомстить человеку, отнявшему у вас замок? Ведь так? Будет лучше, если вы все расскажете как есть, это я вам обещаю.

— В этом я не сомневаюсь, — говорит Фредрик. А потом с серьезным видом, словно отстраняясь от полицейского, поправляет газету у себя на коленях. — Если позволите…

— Итак, на прошлой неделе вы хотели выкупить поместье…

Фогельшё поднимает глаза от газеты. «Так вы все знаете?» — говорит его взгляд.

Свен кивает.

— Мы знаем. Откуда у вас взялись деньги? Насколько я понимаю, вы проиграли все состояние семьи и даже больше?

— У нас появились деньги, — отвечает Фредрик, — но я не обязан вам рассказывать откуда.

— Как хотите, — соглашается Свен. — Итак, Петерссон только посмеялся над предложением вашего отца, и вы захотели показать, на что вы способны, Фредрик. Вы хотели все поправить — а я могу себе представить, как это непросто с таким отцом, — и отправились однажды утром к Йерри Петерссону. Там вы убили его, так? Вы впали в ярость. Будет лучше, если вы…

— Я не делал ничего такого! Я не делал этого!

Съемное жилье.

На доске объявлений у входа прикреплена вывеска коммунального жилищного предприятия «Стонгостаден». В первый раз Малин не обратила на нее внимания. Ей и в голову не пришло, что квартира, в которой живет Аксель Фогельшё, не принадлежит ему.

Тем не менее Аксель Фогельшё — нищий квартиросъемщик, какими бы связями ни располагал он, чтобы получить жилье на Дроттнинггатан с видом на парк Общества садоводов.

Лифт сломан, и они с Харри пешком поднимаются по лестнице на четвертый этаж. Малин задыхается. К горлу подступает тошнота. «Когда человека тошнит так часто, как меня, это становится его обычным состоянием», — думает Форс. Она знает, что с ней творится. Алкоголь действует как и любой другой наркотик: когда телу хочется еще, оно требует, протестует против того, что приток необходимого ему топлива прекратился. Вчерашнее воздержание тело восприняло как оскорбление.

Алкоголь — это бегство.

Малин дышит тяжело, с усилием, каменные ступени лестницы плывут у нее перед глазами. Она старается сосредоточиться на семье Фогельшё.

Они были вынуждены продать.

Дело не в том, что пришло время.

Они сохраняют лицо.

А потом они хотели выкупить замок обратно. Но за какие деньги? Свен только что звонил. Ему ничего не удалось выжать из Фредрика, растратившего огромные суммы.

Петерссон только посмеялся над предложением Акселя Фогельшё.

И что же тому оставалось?

Поручить сыну убить Петерссона, чтобы выкупить поместье у его наследников за любую цену. Или он сам убил Йерри в ярости?

Малин смотрит на Харри, тяжело дышащего в своей промокшей куртке. Она знает, что в голове у него те же мысли. Он не глупее ее. Из окна на лестнице она видит, как падают вниз большие капли, как они мешаются с маленькими, чтобы потом вдребезги разбиться об асфальт.

Отец и сын Фогельшё убийцы. У Малин что-то сжимается внутри. Это от чувства неуверенности, граничащего с сомнением.

И вот они у дверей квартиры Акселя Фогельшё.

Харри кивает напарнице: «Посмотрим, что он нам скажет».

Форс звонит, и по другую сторону массивной деревянной двери, выкрашенной в коричневый цвет, слышится бой часов и шаги. Полицейские чувствуют, как кто-то смотрит в глазок. А потом шаги удаляются.

Малин звонит снова.

Два, три раза. Пять, десять минут.

— Он не откроет, — говорит Мартинссон, поворачиваясь в сторону лестницы.

Аксель Фогельшё сидит в своем кожаном кресле и смотрит на потрескивающий в камине огонь, наслаждаясь теплом в ногах.

Полицейские опять здесь. Что за проклятие?

Знают ли они теперь об обстоятельствах продажи, о проделках Фредрика? Может, и о попытке выкупить замок? «Конечно», — думает Аксель. И они достаточно глупы, чтобы сопоставить одно с другим самым примитивным образом.

Хотя правда бывает примитивна. Иногда она — самый банальный вариант из всех возможных. Когда Фредрик обо всем рассказал отцу, тот сидел в этом же кресле, только еще в замке. Аксель был готов оторвать голову своему отпрыску, когда увидел, как тот корчится перед ним на ковре, словно беспомощный жук. И ему уже ничего другого не оставалось, как только взяться за дело самому.

Беттина, я делал то, что был вынужден, уверяю тебя.

Я смотрю на себя в зеркало, вижу портреты на стенах и читаю презрение в глазах своих предков и любовь в твоих. Я спасал нашего сына.

И в то же время я не могу забыть, что чувствовал в той комнате: это не мой сын. Невероятно!

Они не разговаривали друг с другом месяц, а потом он позвонил Фредрику и позвал его к себе. И сын снова рыдал у его ног и плакал, обнимая дверную раму, словно беспомощное животное.

Стыд и позор.

Любовь может вместить и эти чувства. И если мы не позаботимся друг о друге, кто сделает это за нас?

Я обещал у смертного одра твоей матери беречь тебя, вас. Ты слышишь? Разве ты не подслушивал под дверью в ее последнюю ночь? Это единственное делало меня слабым, Беттина: твоя болезнь, сатанинские муки, проклятые страдания. И я рассчитываю на тебя, Фредрик, несмотря ни на что. А теперь ты сделал большую глупость: ты сел за руль пьяным и убегал от полиции. Привлек к нам ненужное внимание. Тебе надо было остановить машину и заплатить этот смешной штраф, на это наших средств хватило бы! Но ты предпочел сидеть в камере и пожинать плоды своей глупости. Твои дети, мои внуки, я не узнаю себя в них. Может, все дело в их матери? Я никогда не нравился этой женщине, хотя пытался найти к ней подход.

Фредрик.

Может, лучше, если бы ты был слабоумным?