Монс Каллентофт - Осенний призрак

Мы призвали на себя гнев. Выпустили его.

Форс поднимается, оставляя папки и вещи в прихожей, проходит в комнату Туве и смотрит на неприбранную кровать. Ей хочется, чтобы там лежала ее дочь, и она начинает плакать, когда понимает, что так или иначе, но эта кровать опустела навсегда. Вероятно, Малин никогда уже не придется переносить Туве с дивана в ее постель. Ребенка по имени Туве больше нет, есть молодая взрослая женщина. Ее дочь очень осмотрительна, здраво оценивает тех, кто ее окружает, и старается держаться как можно дальше от того, что может причинить ей боль. Женщина, чьи сны больше не невинны.

А во снах Малин сырость, темнота и мороз сливаются в одно целое. Они превращаются в поток черного света, источник которого есть тайна. Или, может, множество тайн.

— Я любил, — говорит чей-то голос. — Ищи меня в любви.

— Я сражался, — говорит он же.

— Ищи меня в сражении, — говорит другой голос во сне.

Змееныши, изрезанные в куски лезвиями газонокосилки, кишат у нее перед глазами, выбираются из клоак на знакомых ей улицах.

А потом голоса смолкают, и искалеченные змееныши исчезают.

«Малин, этот дом связан с тобой», — думает Янне. Он попивает холодное молоко из стакана на кухне, заедая его ломтиками копченой колбасы.

Снаружи безраздельно царит ночь, кишащая всеми теми демонами, которых он встречал в своей жизни.

«Малин, — думает Янне. — Здесь, посреди леса, так одиноко без тебя, но в этих деревянных стенах нам двоим тесно. Постель с лоскутным одеялом, сшитым руками моей матери, недостаточно широка для нас двоих.

Дом пропах сыростью и плесенью, подстерегающей нас в углах; ее споры похожи на малярийных комаров, насылаемых ночью.

Немота.

Мы словно бессловесные животные. Такова она, наша любовь. Такова и ты, Малин, и я больше не могу.

Ты всегда обвиняла меня в том, что я убегаю. Разумеется, я убегал в заботы о других, о тех, кому я был нужен в Руанде и Боснии и в этом последнем конфликте на границе между Эфиопией и Суданом.

Я уехал прошлой зимой. А неделю назад меня снова вызвали в Службу спасения. Но я отказал им, мне надо заниматься своими делами. Я остался и принял свою жизнь такой, какова она есть здесь и сейчас.

Но ведь это ты не можешь или не хочешь, Малин. И пока ты не найдешь саму себя в самой себе, я ничем не смогу тебе помочь. И Туве тоже. Никто не поможет тебе.

Ведь все уже кончено, Малин. И то, что ты меня ударила, не имеет никакого значения. Даже если ты сделала это на глазах у Туве. Она переживет. Она сильнее и умнее нас, но речь не об этом.

Я остался здесь, в своем доме, и ты всегда будешь здесь желанной гостьей. Но только гостьей. Пришло время разрубить цепи этой любви и того притупляющего желания, вокруг которого мы с тобой топчемся так давно.

Что там, за пределами этого чувства?

Я не знаю, Малин, и это наполняет меня надеждой и страхом.

Туве это окончательно собьет с толку.

Ты ведь хотела, чтобы я позвонил тебе, так? Хотя бы только для того, чтобы отругать тебя. И тебе ни разу не пришло в голову позвонить самой. Для этого ты слишком горда, хотя я не думаю, что ты это осознаешь. Но мы не будем больше звонить друг другу. Я пообещал следить за тобой по мере своих возможностей. Но что я могу сделать сейчас, когда ты, похоже, окончательно решила погрузиться на дно?

Сегодня мне звонил твой начальник, Свен. Я рассказал ему, что мы с тобой опять разошлись, заверил, что беспокоюсь о тебе не меньше его самого. Он сказал, что, по-видимому, раньше не понимал, как много ты пьешь, и, вполне возможно, он отправит тебя в небольшое путешествие, которое поможет тебе прочистить мысли. Я ответил, что это хорошая идея. Потому что сам я не смогу достучаться до тебя. Ты только отругаешь меня, если я попытаюсь. Он понял меня. Я сказал ему, что у нас с тобой все кончено, что мне легче говорить с ним, чем с тобой, что я, скорее всего, не смог бы сказать тебе прямо в лицо всего того, что говорю ему. Что мне следует держаться о тебя подальше.

И ты знаешь, что он мне ответил, Малин? Он сказал: „Я обещаю вам следить за ней. Положитесь на меня“. Он из тех, кому можно доверить того, кого любишь больше всего на свете.

Ты подняла на меня руку, но я смогу жить с этим. Боль и обида прошли. Но у Туве по-прежнему блуждающий взгляд. Сейчас ей нужна стабильность, Малин. Уверенность в том, что этот мир хорош и желает нам, людям, добра, потому что как бы там ни было, а это наш с тобой долг — охранить ее от зла и дать ей веру в добро. Вот о чем речь.

Я слышу, как ты фыркаешь. Но так оно и есть. И нам не нужно верить самим, чтобы передать эту веру ей.

Сколько же бессонных ночей, потный, в мокрой постели, я размышлял о зле, которое причиняют люди друг другу! Тысячи ночей, Малин. И я еще не утратил веры. Хотя понимаю: пришло время двигаться дальше.

Я знаю, как это бывает, когда беспросветный мрак грозит поглотить все. Именно поэтому сегодня я привез твои вещи, Малин. Я был уверен, что тебя нет дома. В одиночку я перетащил коробки к твоей квартире и накрыл их своей курткой, чтобы они не промокли по дороге.

Я хотел, чтобы ты поняла то, чего я тебе никогда не смогу сказать».

Папа! Папа!

Туве знает, что кричит во сне. Она видит этот сон все чаще; на чатах ее учили не бояться этого сна, а принять его как возможность научиться жить с тем, что произошло прошлым летом.

Над ней склонилась фигура человека в маске, а сама она лежит неподвижно.

Голоса мамы и папы близко и в то же время слишком далеко. К ней приближается женщина, у которой в голове мрак и зло, с намерением немедленно положить всему конец, с тем, чтобы потом все только началось.

Туве пыталась вместе со всеми другими понять женщину, желавшую ее смерти, проследить, откуда взялась ее злоба и ярость. И как только она почувствовала, что понимает, страх исчез, и она приняла этот сон.

Папа! Папа!

Папа придет, он вытащит ее из темноты вместе с мамой. В комнату хлынет свет. Стоит крику лишь сорваться с ее губ — и он прыжком преодолеет десять метров, разделяющих их кровати.

Он разбудит меня, спасет меня от моего страха.

Мама.

Во сне ты вместе со мной.

Ты ждешь.

Ты выглядишь так, будто тебе больно.

Чем я могу помочь тебе? Я вижу твои мучения, и, может быть, даже понимаю их. Или ты думаешь, что потеряла меня? Это поэтому ты от меня отвернулась?

Потому что ты сама для себя стала болью и страхом.

Карим Акбар выбирается из постели и нюхает воздух сырой, темной комнаты. Он чувствует только свой запах, других сейчас здесь нет. И сам этот дом, при всем рационализме своей архитектуры начала восьмидесятых, стал каким-то жалким, словно прокисшее вино. Худшее осталось здесь. Сырые стены и углы, на которые постоянно натыкаешься.