Монс Каллентофт - Осенний призрак

— Больше вы ничего не хотите мне рассказать? О ваших с ним делах, о Йерри?

— Нет. Неужели больше нам не о чем поговорить? — Йохен снова улыбается.

— Итак, вы и не думали мстить ему и не подсылали к нему киллера?

Гольдман ухмыляется, глядя на Малин, словно она сама и есть подосланный к нему киллер, желанный киллер, которого он рад видеть в своем доме.

Он снова надевает очки и поворачивает голову так, что преломившиеся в драгоценных камнях солнечные лучи слепят Форс глаза, и она морщится.

— Не будем о грустном. Ведь вы можете быть совсем другой. И потом, даже если бы я и убил его, то не стал бы вам об этом рассказывать.

Малин смотрит на море и вспоминает Туве.

Интересно, что она сейчас делает?

Потом думает о родителях, о том, что папа, наверное, с нетерпением ждет ее прихода.

— Не хотите прогуляться со мной? — спрашивает Гольдман. — Я покажу вам свои владения.

И вот она спускается за бизнесменом к морю по крутой лестнице.

На нем нет ничего, кроме плавок. Его загорелое тело блестит на солнце, когда он рассказывает Форс об испанском архитекторе, проектировавшем его дом, том самом, который строил виллу режиссеру Педро Альмодовару в горах близ Мадрида.

Малин молчит.

Слушая Гольдмана, она думает о том, что сейчас они вышли из поля зрения гориллоподобных, а Гомес все еще возится на террасе со своим мобильником.

Йохен спрашивает ее, читала ли она его книги. Малин отвечает «нет» и признается, что это, конечно, ее оплошность.

— Вы ничего не потеряли, — успокаивает ее Гольдман.

Он спрыгивает на берег и тут же бежит к воде, чтобы не обжечься о черную гальку. Малин садится на нижнюю ступеньку лестницы, снимает тряпичные туфли и тоже бежит к морю.

— Если захотите окунуться, я дам вам купальник. Приятно лежать на этом песке и чувствовать, как на коже проступают кристаллики соли.

— Могу себе представить, — соглашается она и, сама того не желая, ложится на песок рядом с Йохеном Гольдманом, ощущая исходящую от него странную силу, заставляющую ее повиноваться.

Йохен бросает в море камень, так что тот несколько раз подпрыгивает, отскакивая от поверхности воды.

— Последние десять лет я прыгал так же, — произносит он.

— В этом никто не виноват, кроме вас, — отвечает Малин. — Кроме того, вы были достаточно вознаграждены.

— Вы жестоки, — замечает бизнесмен.

— Я реалистка, — отвечает Малин. — Рассказывал ли вам Петерссон об автокатастрофе, в которую попал много лет тому назад?

Вода нежно касается ее ног, шипит и пузырится, набегая волнами на черную гальку.

— Тогда он был еще очень молод, один парень погиб, — продолжает она, словно для того, чтобы помочь Йохену вспомнить.

Он замирает и смотрит на нее. Форс не видит его глаз за стеклами очков, но чувствует, что сейчас он скажет ей что-то действительно важное, то, ради чего они пришли сюда, на берег.

— Да, Йерри хвастался этим на вечеринке в Пунта-дель-Эста, — начинает рассказывать Гольдман. — В ту новогоднюю ночь он сел за руль пьяным, но ему удалось уговорить кого-то другого, кто был трезв, сказать, что машину вел он, а не Йерри. Петерссон страшно гордился этим.

Что ты болтаешь, Йохен?

Что ты такое рассказываешь ей об аварии? Я не помню никакой вечеринки в Пунта-дель-Эсте. Или все-таки я ее помню?

Я вижу, как ты стоишь на террасе возле своего нового замка и смотришь на море.

Конечно, я хотел выдать тебя.

Чтобы все было как в ковбойском фильме, где актер Джон Уэйн убегает от апачей где-нибудь в горах на границе между Техасом и Мексикой.

Но сейчас я улетел от тебя, Йохен, оставив тебя наедине с твоими проблемами, от которых ты пока не можешь уйти.

Плавай же в своем черном сверкающем замковом рву.

Ты должен знать одну вещь: там, где я сейчас нахожусь, нет суеты, только любопытство и страх и еще тысячи разных чувств, но я пока не могу дать им названия. Теперь мне не нужно держать других на расстоянии, окружать себя рвом. Наконец я свободен от стыда и тревоги.

Вероятно, в отличие от тебя, Малин?

Форс возвращается в номер. Здесь жарко и пахнет плесенью. Кондиционер включается автоматически, когда она заходит. Малин раздевается догола и ложится на постель. Она мечтает об отеле с бассейном, наполненном прохладной водой, глядя на влажные серо-зеленые пятна на потолке и ожидая, когда Харри возьмет трубку.

Четыре часа. Он должен ответить.

Наконец в трубке раздается голос Мартинссона.

— Малин? Что ты делаешь? Как дела?

— Я лежу в самом грязном из всех гостиничных номеров, которые когда-либо видела в жизни.

— Как там погода?

— Солнце. Жара.

— Ты встретилась с Гольдманом?

— Да.

— Ну и?

Из соседнего бара раздается крик, а потом кто-то включает танцевальную музыку на всю громкость.

— Дискотека?

— Притон, — отвечает Малин.

— Экзотика! — восхищается Харри.

— Гольдман утверждает, что это Йерри Петерссон вел машину в ту новогоднюю ночь, а не Юнас Карлссон, вот что я хотела тебе сообщить. Якобы Петерссон был пьян и уговорил своего товарища сказать, что за рулем сидел он, чтобы уйти от ответственности.

Харри молчит.

— Это черт знает что, — говорит он наконец. — Ты веришь ему? Может, он водит нас за нос?

— Не знаю. Но мы должны проверить. Надавить на Юнаса Карлссона. — Тут до Малин доносится еще один крик со стороны бара. — Вы уже говорили с ним?

— Да. Якобссон и Экенберг. Но теперь, по-видимому, им снова придется его навестить.

— А что Фогельшё?

— Они утверждают, что плохо помнят эту катастрофу.

— Они помнят, — говорит Форс. — Можешь в этом не сомневаться.

Малин думает о том, что Гомес только что предлагал ей выпить пива, а она отказалась, несмотря на то что ей страшно хотелось.

Она еще держится.

— Вальдемар и Юхан допросят Юнаса Карлссона еще раз в связи с вновь открывшимися обстоятельствами дела, — продолжает Харри. — Теперь нам еще предстоит допросить родственников тех, кто находился в машине. Что если Юнас Карлссон шантажировал Петерссона? А если кто-нибудь из родственников пострадавших узнал всю правду, могло произойти все что угодно. Сорок ножевых ранений!

— Поговорите с Фогельшё, — напоминает Форс.

— Непременно, — отвечает Харри. — Кто знает, какие сюрпризы готовит нам еще эта семейка… Ты звонила Туве?

«Не твое дело, — думает Малин. — Я не звонила дочери, потому что у нее были уроки».

— Не будем об этом, — она слышит, как недовольно звучит ее голос. — Прости, — поправляется она.

— Успокойся, Малин, — продолжает Мартинссон. — Но ты должна понимать, что никакая работа не может быть важнее твоей дочери.

«Закрой рот, Харри», — думает Малин.