Монс Каллентофт - Осенний призрак

Харри рассказывал о своей встрече с Хансом Экстрёмом. Смерть ребенка — вот настоящее горе. По прошествии стольких лет, вероятно, уже не имеет никакого значения, кто сидел за рулем и был ли он пьян или трезв. Твой ребенок мертв или, что еще хуже, превратился в растение. Какой смысл искать виновных? Сорок ножевых ранений. Что это, ненависть, дождавшаяся наконец своего часа?

Потом Свен коротко рассказал о решении прокурора выпустить Фредрика Фогельшё. «Мы не должны спускать с него глаз», — закончил он. Напрасное предупреждение, и Свен сам об этом знает. У них нет ресурсов, чтобы следить за Фредриком.

— Связи, — шипит Вальдемар Экенберг. — Кто знает, какие связи пустил в ход пройдоха Эреншерна, чтобы надавить на прокурора?

И Малин думает о своей работе.

О расследованиях.

О Марии Мюрвалль.

О насилии. О неустанных поисках правды. Кому нужна эта правда? Жертве, пребывающей сейчас в мире ином, или оставшимся на земле ее родственникам?

— Ты работал по своим каналам? — спрашивает Свен Вальдемара.

— А что, не видно? — Вальдемар отвечает вопросом на вопрос, и все смеются, а потом нависает тишина.

— Я работал, но, похоже, у Петерссона не было таких связей.

А потом Свен говорит о том, что надо и дальше продолжать копаться в жизни Йерри Петерссона, тщательно прорабатывать каждое из наметившихся направлений. Ничего нельзя упускать из виду.

— Мы, — слышит Малин голос комиссара, — находимся на той стадии расследования, когда каждая линия, словно по спирали, может увести нас в яму. Нам остается или сделать прорыв, или застрять окончательно. Наше спасение в упорной работе.

«Слушай голоса», — шепотом повторяет Малин любимую фразу Свена.

— Я поеду в Середчёпинг и поговорю с мамой Ясмин Сандстен, — предлагает она.

— Середчёпинг? Вы с Харри можете отправиться туда завтра утром, — соглашается Свен.

— Мне надо поговорить с тобой, Форс.

У Свена Шёмана холодный, официальный голос. Они с Малин поднимаются по лестнице в его кабинет, после чего Свен закрывает дверь и приглашает ее сесть. На белой столешнице красуются резные деревянные чаши. Малин знает, что Свен изготовил их собственными руками.

Свен садится за письменный стол, а Малин напротив. Она смотрит на хорошо знакомое ей лицо, испещренное морщинами, ставшими еще глубже с тех пор, как Шёман начал сбрасывать вес, и словно не узнает его. «Он стал каким-то чужим, — замечает про себя Малин. — Весь мир стал мне чужим».

«Свен выглядит смущенным, он решил поговорить со мной, он беспокоится за меня. Не надо так обо мне заботиться, Свен. У меня достаточно своих забот, будь добр, оставь меня в покое».

— Как ты себя чувствуешь?

— Я чувствую себя хорошо.

— Я в этом не уверен.

— Я хорошо себя чувствую, поездка была прекрасной.

— То есть тебе было хорошо?

— Да.

— Позагорала немного?

Малин кивает.

— И встретилась со своими родителями?

— Я видела их, у них все замечательно.

— Я беспокоился и беспокоюсь за тебя, Малин. Ты знаешь это.

Она вздыхает.

— Со мной все в порядке. Просто сейчас слишком много всего навалилось. Мы с Янне разъехались, и я никак не могу успокоиться.

Свен смотрит на нее.

— А алкоголь? Ты пьешь слишком много, это видно по тебе. Ты…

— Это под контролем.

— Сомневаюсь. Я вижу и слышу совсем другое.

— Кто-то распускает сплетни за моей спиной? Тебе кто-нибудь что-нибудь говорил? Кто?

— Никто и ничего. У меня есть глаза.

— Харри? Янне? Неужели он способен…

— Успокойся, Малин. Возьми себя в руки.

Голос Свена становится строгим, а потом они оба замолкают. Малин знает, что Шёман еще не закончил. Что же он еще хочет ей сказать? Ведь я никогда не приходила на работу пьяной. Или все-таки приходила?

— Харри сказал что-нибудь?

— Нет, у меня есть свои глаза.

— И что?

— Будь осторожней, Малин, и внимательней за рулем. Пусть Мартинссон водит машину. Держи себя в руках. Ты должна справиться.

— Я могу идти? — спрашивает Малин.

— Если хочешь, — отвечает Свен. — Если хочешь.

— Мама.

— Туве? Я звонила тебе.

— Я была в школе.

«Сказать ли ей, что я тоже была там? Обрадуется? А может, наоборот, огорчится, что я не вошла?»

— Ты приедешь вечером? Получила мое сообщение?

— Я собираюсь в кино.

— Ты не хочешь узнать, как там бабушка и дедушка?

— Как они?

— Хорошо, Туве.

— О’кей.

— Ты поедешь домой после кино? Ты должна. Я хочу увидеть тебя, понимаешь?

— Сеанс закончится поздно. Может, будет лучше, если я поеду к папе на автобусе?

— Я приготовлю бутерброды.

— Но все мои вещи у папы. Я ведь теперь там живу.

— Решай сама.

— Может, завтра, мама…

— Но ведь ты можешь жить и со мной. Раньше это у нас получалось.

Туве молчит.

— Я должна умолять тебя, Туве? Ты можешь приехать?

— Пообещай, что ты не будешь пить, если я приеду.

— Что? — возмущается Малин. — Да, я пью иногда, ты это знаешь.

— Ты пьешь слишком много, мама, ты это понимаешь? Ты больна.

Туве заканчивает разговор, а в ушах Малин эхом отдаются ее последние слова. Она не хочет их слышать, мотает головой, словно пытаясь вытряхнуть их из себя, чтобы услышать другой, ласковый голос, зовущий ее в тот мир, где ей не нужно лгать своей дочери в попытке обмануть саму себя.

И она снова видит чудовище, склонившееся над Туве, чтобы убить ее. Оно поворачивается к Малин и шепчет, улыбаясь: «Я дам тебе то, что ты хочешь». В этот момент Форс понимает, что она пьет по уважительной причине, что любой запил бы на ее месте, пережив то, что она, когда жизнь Туве висела на волоске. И Малин создает теорию, оправдывающую предательство, совершенное по отношению к самой большой своей любви. Опьянение — это мир без тайн, без страха, это комната без углов, в которой бродит ласковая черная кошка, никогда не выпускающая когтей.

«Посмотри на меня. Пожалей меня», — шепчет ей внутренний голос. Малин хочется разорвать саму себя на куски, но вместо этого она наливает себе стакан текилы.

Где я?

Форс стоит у дверей полицейского участка и думает, куда ей идти. Она вглядывается в темноту, где мутно-бежевое здание казарм кажется серым и в свете уличных фонарей дождевые капли похожи на осколки мутного стекла. Семь часов. Она задержалась на работе, составляя отчет о поездке на Тенерифе.

Малин достает мобильник и нажимает кнопки.

Он отвечает после третьего сигнала:

— Даниэль Хёгфельдт.

— Малин.

— Я вижу на дисплее.

— Даниэль, — начинает она, — ты ведь знаешь, как это бывает…

— Ты хочешь со мной встретиться? — обрывает он ее.

— Да.

Двери раздвигаются, и трое мускулистых коллег в форме выходят из здания полицейского участка, кивая Форс на прощание.