Дин Кунц - Скорость

Его отец обвиняет мать в сексуальном предательстве, прелюбодеянии с разными мужчинами. Называет ее шлюхой. Кипящая в нем злость переходит в ярость.

Стоя в гостиной, пораженный этими откровениями, Билли перебирает в памяти обвинения, выставленные матери. Его родители всегда казались ему асексуальными, симпатичными, но безразличными к таким низменным желаниям.

Если бы он когда-то и задумался о своем зачатии, то отнес бы случившееся к исполнению супружеских обязанностей и стремлению создать семью, а не связал со страстью.

Более шокирующими становятся признания матерью всех этих обвинений и ее контробвинения, которые указывают, что его отец — мужчина и при этом не мужчина. Еще более грубыми словами, чем те, что бросались ей в лицо, она честит своего мужа и высмеивает его.

Ее насмешки быстро доводят его ярость до белого каления. Звук удара плоти по плоти предполагает, что его ладонь с размаху вошла в контакт с ее лицом.

Она вскрикивает от боли, но тут же кричит:

— Ты меня не запугаешь, ты не сможешь меня запугать!

Что-то летит, ударяется, бьется, потом приходит более страшный звук, звук яростного, мощного удара дубинкой.

Она кричит от боли, от ужаса.

Не помня, как он покинул столовую, Билли оказывается на кухне, кричит отцу, чтобы тот прекратил бить мать, но отец, похоже, не только не слышит, но и не знает о его присутствии.

Его отец, судя по всему, загипнотизирован той властью, которую дает ему дубинка, разводной ключ с длинной рукояткой. Он превратился в придаток этой дубинки.

Мать Билли ползает по полу, как полураздавленная оса, не в силах больше кричать, только постанывает от боли.

Билли видит другое оружие на стойке по центру кухни. Молоток. Мясницкий нож. Револьвер.

Его отец, должно быть, выложил весь этот арсенал, чтобы запугать мать.

А она, похоже, не испугалась, наверное, подумала, что он — трус, неспособный на решительные действия. Он, конечно, трус, раз поднял руку с дубинкой, пусть это и разводной ключ, на беззащитную женщину, но она недооценила его способность творить зло.

Схватив револьвер, сжимая рукоятку обеими руками, Билли кричит, чтобы отец немедленно прекратил избивать мать, а когда его слова вновь остаются неуслышанными, стреляет в потолок.

Отдача с такой силой выворачивает плечи, что он от изумления едва не плюхается на зад.

Отец поворачивается к Билли, но не для того, чтобы угомониться. Разводной ключ в его руке — воплощение тьмы — контролирует мужчину в большей степени, чем мужчина контролирует этот самый разводной ключ.

— А чье семя ты? — спрашивает его отец. — Чьего сына я кормил все эти годы, чье ты отродье?

Ужас, которым охвачен Билли, нарастает, но когда он понимает, что сейчас или убьет он, или убьют его, то нажимает на спусковой крючок, раз, другой, третий, от отдачи его руки так и прыгают.

Две пули мимо, и ранение в грудь.

Его отец вздрагивает, спотыкается и падает на спину, когда пуля рисует красный цветок у него на груди.

Разводной ключ летит в сторону, подпрыгивает, затихает на плитках пола, и уже нет сердитых криков, нет злобных слов, слышится только тяжелое дыхание Билли да стоны матери.

А потом она говорит:

— Папа? — Язык еле ворочается, от боли голос совсем не ее. — Папа Том?

Ее отец, офицер морской пехоты, погиб в бою, когда ей было десять лет. Папа Том был ее отчимом.

— Помоги мне, — голос больше похож на хрип. — Помоги мне, папа Том.

Папа Том — худосочный мужчина с волосами цвета пыли и желто-коричневыми, как песок, глазами. Губы у него постоянно сжаты, а от смеха по коже слушателя бегут мурашки.

Только в самом крайнем случае кто-либо мог обратиться к папе Тому за помощью, но никто не ожидал, что он откликнется на просьбу.

— Помоги мне, папа Том.

Кроме того, старик живет в Массачусетсе, на другой стороне континента относительно округа Напа.

Критичность ситуации выводит Билли из ступора, сострадание направляет его к матери.

Она, похоже, парализована, только мизинец на правой руке дергается, дергается, все остальное от шеи и ниже неподвижно.

Словно у плохо склеенного глиняного горшка, что-то не так с формой черепа, чертами лица.

Один открытый глаз, теперь ее единственный глаз, останавливается на Билли, и она говорит:

— Папа Том.

Она не узнает своего сына, своего единственного ребенка, и думает, что он — ее отчим из Массачусетса.

— Пожалуйста, — голос переполнен болью.

Разбитое лицо и череп говорят о непоправимых повреждениях мозга, и с губ Билли срывается рыдание.

Взгляд ее единственного глаза смешается с лица Билли на револьвер в его руке.

— Пожалуйста, папа Том. Пожалуйста .

Ему только четырнадцать, он — обычный мальчик, совсем недавно был ребенком, а его ставят перед выбором, который он просто не может сделать.

— Пожалуйста.

Этот выбор, перед которым пасует любой взрослый, и он не может выбрать, никогда не сможет. Но ее боль. Ее страх. Ее душевная боль.

Едва ворочающимся языком она молит:

— Иисус, Иисус, где я? Кто ты? Кто здесь ползает, кто это? Кто здесь, кто пугает меня? Пугает меня!

Иногда сердце принимает решения, на которые не способен разум, и хотя мы знаем, как сердце обманчиво, мы также знаем, что в редкие моменты крайнего напряжения и потери близких оно очищается от лжи страданием.

В грядущие годы Билли так и не сможет прийти к однозначному выводу, что он поступил правильно, доверив в тот момент выбор сердцу. Но он делает то, что велит сердце.

— Я тебя люблю, — говорит он матери и пристреливает ее.

Лейтенант Джон Палмер первым прибывает на место преступления.

И то, что вначале представляется смелым поступком ответственного полицейского, потом, во всяком случае Билли, кажется пикированием стервятника на падаль.

В ожидании полиции Билли не в силах покинуть кухню. Он не может оставить мать одну.

Он чувствует, что она ушла не полностью, ее душа еще здесь и черпает утешение в его присутствии. А возможно, он ничего такого не чувствует и только хочет, чтобы это было правдой.

И все равно он не может смотреть на нее, точнее, на такую, какой она стала. Он держится поблизости, но отводит глаза.

Когда входит лейтенант Палмер, когда Билли уже не одинок и ему нет необходимости быть сильным, стресс дает себя знать. Билли начинает бить такая дрожь, что мальчик едва не падает на колени.

Лейтенант Палмер спрашивает:

— Что здесь произошло, сынок?

С двумя этими смертями Билли становится круглой сиротой и уже остро чувствует свое одиночество, страх перед будущим.

И когда он слышит слово «сынок», оно уже не простое слово, а протянутая рука, предложенная надежда.

Билли идет к Джону Палмеру.