Роберт Уилсон - Тайные убийцы

— Но, как ни странно, желание скучного разложения никогда нас не покидает, — произнес Диури, протягивая ему стакан чая.

— Это потому что умники из мира моды убеждают нас, что важнее всего — принять решение, какую сумку выбрать, — ответил Фалькон.

— Touche, [62] Зд.: Задел (фр.). — улыбнулся Диури, садясь на диван напротив. — Ты сегодня остроумен, Хавьер.

— Ничто так не заостряет ум, как небольшая доза страха, — улыбнулся Фалькон.

— По тебе не скажешь, что ты напуган, — возразил Диури.

— Однако это так. Быть в Севилье и видеть все по телевизору — разные вещи.

— Во всяком случае, страх будит творческие силы, — сказал Диури, плавно уходя в сторону от линии разговора, которую наметил было Фалькон. — А террор губит их или заставляет нас бестолково носиться, подобно цыплятам с отрубленными головами. Как ты думаешь, страх, который люди испытывали при Саддаме Хусейне, пробуждал в них творческие способности?

— А как насчет того страха, который приходит вместе со свободой? С ее широтой выбора и новой ответственностью?

— Или страх, вызванный недостаточной защищенностью, — проговорил Диури, потягивая чай и явно наслаждаясь: он понял, что Фалькон не собирается вести себя слишком по-европейски. — Мы когда-нибудь беседовали с тобой об Ираке?

— Мы много говорили про Ирак, — ответил Фалькон. — Марокканцы обожают говорить со мной об Ираке, зато все, кто живет севернее Танжера, терпеть не могут такие разговоры.

— Но у нас, у меня и у тебя, никогда не было настоящей беседы об Ираке, — заметил Диури. — Мы не обсуждали этот вопрос: «Почему туда вторглись американцы?»

Держа в руках стакан, Фалькон откинулся на спинку дивана. Да, так всегда и было, когда он приезжал в Марокко и встречался с Якобом. Так было с родственниками Фалькона в Танжере, да и со всеми марокканцами. Чай и бесконечные споры. В Европе Фалькон так никогда не разговаривал, а всякая попытка завязать подобную беседу натолкнулась бы на неприятие. Но на сей раз дискуссия давала ему возможность продвинуться в нужном направлении, найти лазейку. Им придется кружить друг вокруг друга, пока наконец не выпадет возможность сделать деловое предложение.

— Почти все марокканцы, с которыми я говорил, уверены, что в основе всего была нефть.

— Ты быстро учишься, — произнес Диури, заметив, что Фалькон встал на марокканскую точку зрения. — Похоже, в тебе больше марокканского, чем ты думаешь.

— Моя марокканская сторона постепенно заполняется топливом, — отозвался Фалькон, потягивая чай.

Диури засмеялся, потянулся к Хавьеру за его стаканом и налил еще две порции «высотного» чая.

— Если американцам хотелось прибрать к рукам иракскую нефть, зачем было тратить сто восемьдесят миллиардов долларов на вторжение, если они могли одним росчерком пера добиться санкций? — вопросил Диури. — Нет. Это — недальновидные размышления тех, кого британцы любят именовать «арабской улицей». Мыслители из чайных считают, что люди совершают поступки только для того, чтобы немедленно извлечь прибыль, они забывают, с какой поспешностью проводилась операция. Сначала в Ираке якобы обнаруживают оружие массового поражения. Потом ООН заставляют принять новые резолюции. Потом войска спешно подтягивают к границам. А затем — запланированное вторжение, которое происходит очень быстро и последствия которого не обеспечены ресурсами. Зачем все это было сделано? Куда должна была потечь иракская нефть? Вниз, в спускное отверстие?

— Может быть, речь шла о контроле над нефтью в глобальном масштабе? — предположил Фалькон. — Сейчас мы чуть больше знаем о растущей экономике Китая и Индии.

— Китайцы не так уж сильно продвинулись, — возразил Диури. — Их экономика не обгонит американскую до две тысячи пятидесятого года. Нет, это тоже бессмысленная идея, но, по крайней мере, ты не говоришь того, что я вынужден выслушивать на обедах в Рабате и Касабланке, когда оказываюсь рядом с американскими дипломатами и бизнесменами. Они заявляют, что вошли в Ирак, чтобы дать им демократию.

— Ну что ж, там все-таки прошли выборы. Есть Иракская ассамблея, есть конституция, и все потому, что простой народ страны пошел на немалый риск и проголосовал.

— Террористы допустили здесь политическую ошибку, — произнес Диури. — Они забыли предложить народу путь, не предполагающий насилия. Вместо этого они сказали: «Голосуй — и мы тебя убьем». Но они их и до этого убивали, когда люди просто шли по улице за хлебом для детей.

— Вот почему тебе приходится глотать на этих обедах слово «демократия», — сказал Фалькон. — «Оккупанты» победили.

— Когда я слышу от них это слово, я спрашиваю (надо сказать, очень тихо): «Когда вы собираетесь вторгнуться в Марокко, сместить нашего деспота короля и его коррумпированное правительство и насадить в Марокко демократию, свободу и равенство?»

— Готов поспорить, ты их об этом не спрашивал.

— Вот видишь. Ты прав. Не спрашивал. Хотя почему бы и нет?

— Потому что государственная система информаторов осталась еще со времен короля Хасана Второго? [63] Хасан Второй правил в Марокко в 1961–1999 гг. — предположил Фалькон. — Что же ты им говорил на самом деле?

— Я поступал как большинство арабов и говорил это у них за спиной.

— Никто, в особенности лидеры современного арабского мира, не любит, когда их называют лицемерами.

— А им в лицо я цитировал Пальмерстона, британского премьер-министра девятнадцатого века, — продолжал Диури. — Во время беседы о Британской империи он заметил: «У нас нет вечных союзников и неизменных врагов. У нас есть вечные и неизменные интересы».

— И как на это отреагировали американцы?

— Они думали, что это сказал Генри Киссинджер, — ответил Диури.

— А разве это сказал не Юлий Цезарь, еще задолго до них?

— Многие считают, что с нами, арабами, невозможно вести дела, — возможно, потому что мы очень высоко ставим честь. Мы не умеем идти на компромиссы, когда на чаше весов лежит честь, — произнес Диури. — А у западного человека есть только интересы, ими торговать гораздо проще.

— Может быть, вам следовало бы выработать какие-то собственные интересы.

— Разумеется, у некоторых арабских стран есть вещи, представляющие самый острый интерес для глобальной экономики, — нефть и газ, — сказал Диури. — Но, как ни удивительно, они не дают арабскому миру могущество. Не только чужаки считают, что с нами невозможно иметь дело: похоже, мы сами не в состоянии договориться друг с другом.

— А это означает, что вы всегда действуете не с позиции силы, а с позиции слабости.

— Верно, Хавьер, — согласился Диури. — Мы ведем себя так же, как и все остальные в этом мире. В голове у нас противоречивые идеи, и со всеми этими идеями мы согласны. Мы говорим одно, думаем другое, а делаем третье. И, играя в эти игры, в которые играют и все остальные, мы забываем о главном — о защите собственных интересов. Так что мировая власть может снисходительно вещать нам о «демократии», в то время как их собственная внешняя политика привела к убийству демократически избранного Патриса Лумумбы и воцарению диктатора Мобуту в Заире, а также к убийству демократически избранного Сальвадора Альенде в Чили, которое проложило путь жестокому режиму Аугусто Пиночета. И все это — потому что у них нет чести, только интересы. Они всегда действуют с позиции силы. А теперь скажи, ты понимаешь наше место во всем этом?