Брэд Мельцер - Книга судьбы

— Сделайте глубокий вдох, — говорит Лизбет, подавшись вперед и положив руку мне на запястье.

Вертолет начинает трясти мелкая дрожь, когда лопасти раскручиваются у нас над головой. Врррр… рррр… ррр… как будто гоночный автомобиль наматывает круги по треку.

— Просто представьте себе, что это личный вертолет президента, — говорит Лизбет, имея в виду геликоптер ВМФ, на котором я летал в Белом доме.

Я отворачиваюсь к большому окну справа и делаю глубокий вдох. Не помогает. В животе возникает приливная волна тошноты.

Вррр… ррр… рррр… Лопасти начинают вращаться быстрее. Придвинувшись к окну вплотную, я прижимаюсь лбом к стеклу. Лопасти крутятся с такой скоростью, что их уже не видно.

— Уэс, клянусь, там никого нет. Нам везет.

Она думает, что я смотрю на пышную лужайку и фруктовый сад, которые ведут к особняку Сантов в средиземноморском стиле. Или что я всматриваюсь в деревья, кусты и статую Возрождения, пытаясь понять, не следят ли за нами. Но когда вертолет опускает нос и отрывается от посадочной площадки, в стекле мне видно лишь собственное отражение.

— А вы еще хотели провести взаперти весь день. — Лизбет пытается приободрить меня, пока мы карабкаемся в голубое небо, а яхта Сантов уменьшается под нами. — До свидания, богачи, которые заставляют меня ощущать себя ущербной и толстой, — мы отправляемся на поиски опасностей!

Я молчу и по-прежнему прижимаюсь лбом к стеклу. От песчаного мыса, оконечности Палм-Бич, где воды озера Уорт сливаются с Атлантическим океаном, до самого горизонта простирается сверкающая сине-зеленая гладь воды, и ее изменчивый цвет завораживает взгляд. Но я не могу заставить себя наслаждаться окружающей красотой.

— Перестаньте, Уэс, вы заслужили улыбку, — поспешно добавляет Лизбет, и в голосе ее чувствуется волнение. — У нас появилась ниточка к Римлянину, мы почти разгадали кроссворд, Рого и Дрейдель отправились в библиотеку, чтобы получить последние данные по Бойлу… А мы благодаря вашему гениальному прозрению летим на птичке стоимостью три миллиона долларов к единственному человеку, который откроет нам, что же действительно произошло в тот день. Я не говорю, что уже пора разбрасывать конфетти и устраивать парад победы, но вы определенно не можете сидеть вот так и молча хмуриться.

Не отрываясь от стекла, я закрываю глаза и еще раз прокручиваю в голове видеопленку. Она никогда не поймет.

— Послушайте, я понимаю, вам нелегко было смотреть ту кассету…

Я прижимаюсь к стеклу еще сильнее.

— …и видеть себя без шрамов…

В отличие от большинства людей, она не уклоняется от этой темы. Я чувствую, как она смотрит (не таращится с испугом и отвращением, а именно смотрит) на меня. Вертолет закладывает вираж и ложится на курс, направляясь на юг вдоль золотистого побережья, а потом совершает правый разворот и летит в глубь материка, на юго-запад, над зелеными волнами огромного поля для гольфа. На высоте пятисот футов я чувствую себя как в самолете, идущем на посадку. Внизу на траве, подобно белым муравьям, разбросаны кары, на которых перемещаются игроки в гольф, а многочисленные песколовки усеивают ландшафт, как круглые бежевые бассейны для детишек. Не проходит и нескольких минут, как особняки на побережье и потрясающие яхты Палм-Бич сменяются мшистыми комариными болотами Эверглейдс. Пейзаж меняется быстро и разительно.

— Я всего лишь хочу сказать, — продолжает Лизбет, — несмотря на все, через что вам пришлось пройти… Вы все равно остались таким же, как раньше, остались самим собой. Это все тот же вы.

Глядя в окно, я вижу, как заросли меч-травы мельчают и постепенно исчезают в коричневых водах Эверглейдс.

— Лицо тут ни при чем… — вырывается у меня.

Стараясь не смотреть на свое отражение и немного отодвинувшись, я использую стекло как зеркало, пытаясь заглянуть себе за спину. Лизбет, не шевелясь, сидит сзади, внимательно наблюдая за мной и без малейшего смущения всматриваясь в мое лицо.

— Вы видели пленку, — добавляю я. — То, как я вышел из лимузина… махал толпе рукой… браво расправил плечи…

— Сейчас вы выглядите лучше. А тогда очень походили на Дрейделя.

— Видите, в этом все и дело. Когда я смотрю эту кассету… когда я вижу себя прежнего… мне отчаянно не хватает не только моего лица. Мне не хватает… нет, я скорблю… о своей прежней жизни. Вот что у меня отняли, Лизбет. Вы сами видели это: двадцатитрехлетний парнишка вышагивает так, как это свойственно только молодым и самоуверенным двадцатитрехлетним пацанам… В те времена я туманно представлял свое будущее после Белого дома — в мечтах я уносился столь далеко и высоко, что даже не мог выбрать для себя подходящую систему координат. Весь этот чертов мир лежал у моих ног, и я чувствовал, что в нем возможно все. Это было очень заманчивое ощущение, вы не находите? И я бежал, бежал и бежал в этой гонке, пока в один проклятый день какой-то дурацкий рикошет… — Подбородок у меня начинает дрожать, но за столько лет я научился стискивать зубы, чтобы это было не так заметно. — Я вдруг обнаружил, что мне больше некуда бежать… что я застрял здесь, на полпути. — Ага, подбородок больше не дрожит. Слабое утешение. — Вот так я и живу. На полпути в никуда.

В отражении я вижу, как Лизбет заправляет за ухо выбившуюся рыжую прядку.

— Вы прошли намного больше, чем полпути, Уэс.

— Вы говорите так, потому что я приношу президенту его диетическую кока-колу и знаю, кого из своих друзей он ненавидит? Рого твердит мне это уже много лет, но у меня не хватало смелости выслушать его. Предполагалось, что Белый дом станет стартовой площадкой. Вместо этого он превратился для меня в последний пункт назначения. Вы представляете, кем надо быть, чтобы позволить так поступить с собой?

— Наверное, тем же, кто удовлетворился должностью ведущей колонки местных светских сплетен. Хотя я мечтала поразить мир рискованными, потрясающими журналистскими расследованиями.

Впервые с момента, как мы оторвались от посадочной площадки, я отворачиваюсь от окна и смотрю на Лизбет.

— Это совсем другое дело, — не слишком уверенно заявляю я.

— Вовсе нет, — вспыхивает она. — Вы видели мою клетушку… со всеми этими письмами на стенах…

— Это ведь письма к вашему отцу.

— Нет, не к нему, а о нем . Эти письма… они как доказательство, Уэс. Доказательство того, что на этой работе вы можете изменить чью-то жизнь к лучшему. Доказательство того, что журналистика обладает силой и властью. А что я сделала с этой силой и властью? Я впустую трачу дни, пытаясь наскрести двадцать дюймов сплетен о местных разводах, закулисных клубных интригах и завсегдатаях заведения Мортона, сидящих за паршивыми игорными столами и грызущих ногти от нетерпения. Когда я соглашалась на эту работу, то обещала себе, что это всего лишь на год или два, пока я не начну зарабатывать достаточно, чтобы самостоятельно покупать корм для своих кошек. Это было семь лет назад, Уэс, — с горечью заканчивает она. — И знаете, что самое плохое?