Нелсон Демилл - Ночная катастрофа

— Пусть будет один процент. Это тем не менее оставляет вопрос открытым.

— Только не для меня. Впрочем, мы искали соответствующие входное и выходное отверстия в фюзеляже… — он кивком указал на восстановленный самолет, — но не обнаружили в обшивке ничего похожего.

— Ведь очевидно, что значительные сегменты центральной секции отсутствуют, — ответил я. — Те самые, где произошел взрыв.

— Отсутствуют — но далеко не все. Если вы потом заглянете в самолет, то увидите восстановленный интерьер. Полы, ковровое покрытие, сиденья, полки для ручной клади, потолок, кухни, туалеты — и так далее… Глядя на все это, вам и в голову не придет, что кинетическая ракета, пронзив центральную секцию фюзеляжа, прошла сквозь салон, — просто потому, что в интерьере нет никаких следов, которые бы на это указывали.

Вполне возможно — и даже скорее всего — мистер Сибен не лукавил, а говорил правду. Значит, мы имеем классический случай, когда друг другу противоречат показания надежнейшего свидетеля — капитана Спрака — и неопровержимые данные, полученные экспертами, чью сторону представляет мистер Сибен. Честно говоря, в данном случае я был склонен разделить точку зрения Сидни Сибена.

Я посмотрел на Кейт, которая, как мне показалось, целиком погрузилась в свои мысли. Совершенно очевидно, что она уже сто раз все это передумала и все же по неизвестной мне причине склонялась к теории ракетного пуска.

Я попытался вспомнить что-нибудь еще из заключений экспертизы и из того, что говорил мне капитан Спрак, сформулировал более-менее внятный вопрос и задал его мистеру Сибену.

— Что вы можете сказать насчет блоков системы кондиционирования воздуха, располагавшихся рядом с топливным баком?

— А что вас, собственно, интересует?

— К примеру, где они?

Мистер Сибен ткнул пальцем в другой угол, справа от топливного бака.

— Там. Их тоже отреставрировали.

— И сколько из них утрачено?

— Опять же около десяти процентов.

— Хочу вам заметить, мистер Сибен, что утраченные части могут представлять важную улику. Будь я сторонником теории заговора, немедленно предположил бы, что какая-то часть из упомянутых десяти процентов была все-таки поднята на поверхность, но похищена и сокрыта от следствия.

Мистер Сибен раздраженно произнес:

— Все обломки этого самолета были выловлены из воды или подняты со дна водолазами военно-морских сил, агентами ФБР, матросами тральщиков, а также местными рыбаками. Находки тщательно систематизировались, фотографировались, заносились в соответствующие каталоги и направлялись сюда для исследования. В поисковых работах принимали участие сотни мужчин и женщин, но никто, кроме нескольких помешанных на теории заговора идиотов, не высказывал завиральных идей относительно возможности похищения и сокрытия улик. Все предметы, прошедшие лабораторную экспертизу, запротоколированы и находятся на строгом учете. — Он посмотрел на меня и добавил: — Единственное, что не подверглось учету и инвентаризации, — это части самолета, которые все еще лежат на дне океана. Несмотря на то что глубина в месте катастрофы достигала ста двадцати футов, спасательную операцию можно без всяких натяжек назвать чрезвычайно успешной. То же, что утрачено, вряд ли содержит какие-либо сюрпризы.

— Тем не менее, если бы это было дело об убийстве, — сказал я, — судмедэксперт даже при таком раскладе вряд ли согласился бы изменить определение «подозрение в убийстве» на «несчастный случай».

— Это правда?

— Правда.

— Там что же вам все-таки нужно?

— Мне нужно знать, почему случившееся трактуется как инцидент, а не спланированное заранее преступление. Нехватка указывающих на уголовное преступление улик вовсе не является доказательством того, что имел место несчастный случай. У вас есть доказательства того, что это был инцидент?

— Никаких. Кроме того совершенно очевидного факта, что взрыв произошел там, где обычно и происходят такого рода случайные взрывы — в почти пустом центральном топливном баке, заполненном парами горючего. Если вам требуются аналогии, представьте, что был пожар и сгорел дом. Что это — намеренный поджог или несчастный случай? Поджоги случаются редко, инциденты такого рода — каждый день. Руководитель пожарной охраны довольно быстро делает вывод, что пожар начался в подвале, и первым делом направляется в котельную, где находятся топка, кондиционер, электрический распределительный щит и где хранится запас топлива. Заметьте, он не ищет осколков брошенной в окно бутылки с коктейлем Молотова, а рассматривает наиболее вероятную причину, основываясь прежде всего на внешнем облике сгоревшего помещения, собственном многолетнем опыте и на статистических данных, которые показывают, что самовозгорания случаются в тысячу раз чаще, чем поджоги.

Он посмотрел на меня так, словно спрашивал себя, не нужен ли мне для лучшего усвоения информации еще какой-нибудь пример, но я в его аналогиях больше не нуждался, поскольку у меня имелась своя собственная.

Я сказал:

— А что, если прежние добрые соседи, которые жили неподалеку от этого дома, съехали, а вместо них поселились злодеи? Принимая это в рассуждение, мистер Сибен, брошенная в окно бутылка с коктейлем Молотова уже не должна представляться начальнику пожарной охраны такой уж невероятной вещью.

— Вы, — сказал мистер Сибен, — как следователь по уголовным делам ищете прежде всего доказательства совершения уголовного преступления. Я же как инженер, занимающийся обеспечением безопасности полетов, ищу — и обычно нахожу — дефекты в оборудовании или ошибки в пилотировании, которые, с моей точки зрения, и являются причиной той или иной авиационной катастрофы. Я, конечно, не настолько наивен, чтобы исключить всякую возможность действий злоумышленников. В этой связи, однако, должен вам заметить, что по этому делу работало множество криминалистов, но ни один из них не обнаружил сколько-нибудь убедительных свидетельств уголовного преступления — как спланированного заранее, вроде ракетного залпа или пронесенной на борт бомбы, так и непредумышленного — к примеру, неудачного запуска ракеты во время учений. По этой причине я никак не возьму в толк, почему некоторые люди куда более склонны верить в возможность уголовного преступления, нежели в вероятность несчастного случая. Кроме того, я не представляю, кому могло прийти в голову скрывать улики от следствия и зачем вообще это кому-то понадобилось.

— Я тоже этого не знаю, — сказал я. — Когда занимаешься криминалистикой, постоянно приходится задавать себе различные вопросы, среди которых «почему» и «зачем» — самые распространенные. Если в данном случае мы и впрямь имеем дело с атакой террористов, ответить на вопрос «почему» нетрудно: эти парни нас не любят. Куда труднее сказать, зачем кому-то в правительстве понадобилось покрывать террористов.