Том Смит - Малыш 44

— Нет, Лев. Выслушай меня. Ты часто вел себя так, будто наша любовь зависела от того, что ты можешь для нас сделать. Ты всегда был таким, даже в детстве. Но это неправильно. Теперь вы должны думать о себе. Мы уже старики. Больше не имеет значения, где и как мы живем. Единственное, что заставляло нас жить, — это ожидание известий от тебя. Наверное, сейчас мы видимся в последний раз. С этим ничего не поделаешь, и строить воздушные замки ни к чему. Мы должны проститься друг с другом, пока у нас есть такая возможность. Лев, я люблю тебя и горжусь тобой. Хотела бы я, чтобы ты мог служить достойному правительству.

Голос Анны звучал на удивление спокойно.

— Вы вместе, и вы любите друг друга. Вы еще заживете счастливой жизнью, я верю в это. Когда-нибудь все изменится к лучшему для вас и ваших детей. Россия станет другой. Я очень надеюсь на это.

Несбыточная мечта, но мать хотела верить в нее, и Лев не посмел возразить.

Степан взял его за руку и вложил в нее письмо.

— Я написал его много месяцев назад. Я не успел отдать его раньше, потому что тебя выслали из города. А отправлять его почтой я не хотел. Прочти его, когда вы благополучно сядете в поезд. Обещай мне, что не станешь читать его до этого. Дай мне слово.

— Что здесь?

— Мы с твоей матерью много думали над его содержанием. Ты прочтешь все то, что мы хотели сказать тебе, но, по тем или иным причинам, не решились. Ты найдешь здесь все, что должен был узнать давным-давно.

— Папа…

— Возьми его, Лев. Ради нас.

Лев взял письмо у отца из рук, и в полной темноте они обнялись в последний раз.

В сопровождении Раисы Лев подошел к поезду. Ему кажется, или на перроне действительно больше агентов, чем обычно? Неужели их уже ищут? Раиса шла слишком быстро: он дотронулся до ее руки, и она послушно замедлила шаг. Письмо, написанное родителями, он сунул в материалы дела, которые носил на себе. Они уже подходили к своему вагону.

Когда они поднялись в переполненный состав, Лев прошептал на ухо Раисе:

— Жди меня здесь.

Она кивнула. Лев вошел в крошечный замызганный туалет, опустив стульчак, чтобы хоть как-то уменьшить нестерпимую вонь. Сняв куртку и расстегнув рубашку, Лев вытащил из-под нее тонкую холщовую сумку, которую сшил специально для материалов дела. Она намокла от пота, и чернила машинописных документов оставили у него на груди замысловатые разводы.

Он нашел письмо и покрутил его в руках. Имя и адрес на помятом и грязном конверте отсутствовали. Он мельком подумал о том, на какие ухищрения пришлось пуститься его родителям, чтобы сохранить письмо в тайне от назойливых соседей, которые наверняка рылись в их вещах. Должно быть, кто-то из них постоянно носил письмо на себе, днем и ночью.

Поезд тронулся. Он сдержал слово и теперь имел полное право прочесть письмо. Лев подождал, пока они не отъехали от вокзала, и только потом вскрыл конверт и развернул сложенный вчетверо лист бумаги. Это был почерк отца.

… Лев, мы с твоей матерью ни о чем не жалеем. Мы любим тебя. Мы всегда знали, что настанет такой день, когда нам придется заговорить с тобой об этом. Но, к нашему удивлению, такой день так и не наступил. Мы думали, что ты сам поднимешь этот вопрос, когда будешь готов. Но ты не сделал этого. Ты всегда вел себя так, словно ничего не случилось. Быть может, тебе оказалось легче заставить себя забыть? Вот почему мы тоже хранили молчание. Мы решили, что таким способом ты разобрался со своим прошлым. Мы боялись, что ты предпочел забыть о нем и, если мы начнем ворошить его, это причинит тебе боль и разочарование. Словом, мы были счастливы вместе, и мы не хотим разрушить все то хорошее, что у нас было. Можешь считать это трусостью с нашей стороны.

Повторяю еще раз, мы с твоей матерью очень тебя любим и ни о чем не жалеем.

Лев …

Он поднял голову, отрывая взгляд от письма. Да, он помнил о том, что случилось. Он знал, о чем пойдет речь в письме. И да, он всю жизнь старался забыть об этом. Он вновь аккуратно сложил листок, прежде чем разорвать его на мелкие кусочки, а потом встал, опустил окно и выбросил их наружу. Подхваченные ветром, неровные клочки бумаги полетели вверх и скоро исчезли из виду.

Последний день своей поездки по области Нестеров провел в городке Гуково. Сейчас он ехал на электричке, возвращаясь обратно в Ростов. Хотя в газетах ничего не сообщалось о совершенных преступлениях, слухи о том, что кто-то жестоко убивает детей, множились и расходились по округе. Пока что каждое управление милиции в своем отдельно взятом районе отказывалось признать, что между этими убийствами существует какая-то связь. Но люди, не имеющие к органам правопорядка никакого отношения и не отягощенные теориями о природе преступлений, начали связывать эти смерти воедино. Появились и неофициальные объяснения. До Нестерова дошли слухи о том, что какой-то дикий зверь убивает детей в окрестностях города Шахты. В разных местах толковали о разных зверях, а по всей области гуляли уже и сверхъестественные толкования. Он собственными ушами слышал, как какая-то перепуганная мамаша рассказывала соседкам, что зверь этот — наполовину человек, ребенок, воспитанный дикими животными, который ненавидит всех нормальных детей и потому превратил их в источник пищи. Жители одной деревни твердо уверовали в то, что во всем виноват лесной дух, и стали проводить обряды, чтобы умилостивить этого разбушевавшегося демона.

Люди, живущие в Ростовской области, и не подозревали о том, что за сотни километров от них совершались аналогичные преступления. Они считали, что проклятие поразило их одних. В какой-то степени Нестеров был готов согласиться с ними. Он ничуть не сомневался в том, что находится в самом эпицентре жестоких убийств. Здесь концентрация смертей была намного выше, чем в любом другом месте. Хотя он ни на йоту не поверил в сверхъестественную природу убийцы, его так и подмывало согласиться — хотя бы частично — с наиболее убедительной и распространенной версией о том, что это — дело рук нацистов, оставленных Гитлером для отмщения, солдат, последний полученный которыми приказ требовал убить как можно больше русских детей. Этих солдат специально готовили к жизни в России, они стали здесь своими и принялись преднамеренно убивать детей, следуя какому-то древнему ритуалу. Это объясняло и масштабы преступлений, и географическую их привязку, и особую их жестокость, и даже отсутствие сексуального насилия. Убийца был не один, их насчитывалось человек десять-двенадцать, но каждый действовал самостоятельно, переезжая из города в город и убивая детей без разбору. Эта версия получила настолько широкое распространение, что милиция, объявившая о раскрытии каждого из этих преступлений по отдельности, даже начала допрашивать тех, кто владел немецким языком.