Льюис Пэрдью - Дочерь Божья

Два года спустя богатый итальянский промышленник выкупил шале для собственного отдыха и проведения деловых встреч, а через семь лет, когда он умер, отель по его завещанию отошел католической церкви.

За панорамными стеклами помещения, когда-то бывшего обеденным залом, по стойке «вольно», как на смотре — спина прямая, ноги на ширине плеч, руки на пояснице, — стоял кардинал Нильс Браун, архиепископ Венский и глава Папской комиссии по делам неверующих. На нем были толстый свитер плотной вязки, саржевые слаксы и легкие туристические ботинки. Его алое облачение лежало в шкафу в его комнате — там оно обычно и оставалось все время, пока он был здесь. Кардинал провел ладонью по своим черным с проседью волосам и рассеянно взглянул сквозь морозные узоры на окнах на крошечные фигурки лыжников, копошившиеся на склонах внизу.

Он вглядывался в долину, стараясь разглядеть за ней вершину, которую он так пока и не покорил. Со стороны фасада шале была видна Олимпийская слаломная трасса Акзамер-Лицум, [13] Олимпийская деревня, построенная к зимним Олимпийским играм 1964 г. где в 1968 голу ставил свои рекорды Жан-Клод Килли. [14] Трехкратный олимпийский чемпион по горным лыжам. Сейчас кардинал щурился от яркого солнца, которое вышло из-за туч и не оставило ни единой тени на ослепительной белизне склонов. Над головой на всех парусах летели бригантины облаков — арьергард шторма, за ночь покрывшего весь Австрийский Тироль новым полуторафутовым слоем снега.

Он смотрел, как в долине внизу темной лентой петляла меж заснеженных берегов речушка Инн. К досаде конькобежцев, она еще не замерзла. Взгляд кардинала скользнул вдоль русла реки дальше, мимо иероглифических рулежных дорожек аэропорта к сердцу Инсбрука. Остановив свой взгляд на заснеженных готических крышах, он вспомнил о предстоящей сегодня встрече с Гансом Моргеном — простым деревенским священником с очень непростым прошлым. И, по всей видимости, без надежд на будущее.

Нильс Браун отвернулся от лыжников и посмотрел через огромный конференц-зал: когда-то в нем можно было накормить сто человек сразу. Теперь здесь между грубо обтесанными А-стропилами стоял только длинный, около двадцати футов, дубовый стол. В дальнем конце зала в огромном каменном камине тлели и весело потрескивали уголья. Вокруг стола были симметрично расставлены двенадцать стульев. Другой мебели в помещении не было.

Ровно в 15:00 в дверь постучали. Кардинал, поддернул рукав свитера, взглянул на тонкие наручные часы и отметил пунктуальность посетителя.

— Войдите, — пригласил Браун. Его голос радушно прозвучал в тишине.

Ганс Морген открыл дверь и решительно вошел в зал. На секунду он остановился у порога, ослепленный светом, льющимся в окна.

Он был высоким сутулым мужчиной среднего телосложения, с ярко-голубыми глазами и длинным аскетическим лицом. Яркий солнечный свет четко обрисовал глубокие морщины и острый подбородок, выдававшийся далеко над воротничком сутаны. У него в руках была трость, но он старался не прибегать к ее помощи.

Браун был поражен тем, что этого человека не сломили ни годы, ни свинец, который любого здоровяка моментально лишил бы здоровья. Но с другой стороны, подумал кардинал, они оба — австрийцы, ведут активный образ жизни и у них хорошие гены. Из объемистого досье КДВ на Моргена Браун знал, что тот всю жизнь с малых лет, за исключением учебы в семинарии, почти ежедневно катался на лыжах и лазил по окрестным горам у городка Альт-Аусзее. Ходил по озеру на лодке летом и катался на коньках зимой. Согласно досье Морген вот уже больше полувека знал об этом районе больше, чем кто-либо другой из ныне живущих.

— Добрый день, Ваше Преосвященство, — поздоровался Морген. Он огляделся и зафиксировал в памяти всю спартанскую обстановку — стол и стулья ручной работы, каменный камин и грубые А-стропила. Потом направился к Брауну. Его ботинки на твердой кожаной подошве звонко стучали по деревянному полированному полу. Браун встретил его посередине зала.

— Хорошо, что приехали, — сказал он и протянул руку. Морген мгновение помедлил, вглядываясь в лицо Брауна с таким хозяйским интересом, что обычно невозмутимому кардиналу стало не по себе. Наконец мужчины энергично пожали друг другу руки.

— Мне не давали понять, что у меня есть выбор, — ровно ответил Морген. Кардинал проигнорировал реплику — такая дерзость от нижестоящего церковного чина, как правило, сурово каралась по дисциплинарной линии.

— Я взял на себя смелость приготовить нам чаю, — сказал Браун и подошел к двери. Морген посмотрел, как архиепископ Венский взял у кого-то, скрытого тенью, серебряный поднос. Затем поблагодарил, вернулся с подносом и поставил его на середину стола. — Угощайтесь. — Он показал на серебряный термос и кувшины с кипятком и молоком. На подносе также стояли две чашки с блюдцами из тончайшего фарфора, лежали льняные салфетки, канапе, бисквиты и приправы.

— «Большой чай» — привычка, к которой я пристрастился студентом Оксфорда, — объяснил Браун, накладывая себе на тарелку съестное. — Мне кажется, вполне достойный способ после тяжелых трудовых будней совместить благочестивое с приятным.

Морген промычал в ответ что-то нечленораздельное, подошел к сервизу, встал справа от Брауна и молча налил себе чаю с лимоном. Каждый положил себе на тарелку еды.

— Присядем? — спросил Браун, жестом приглашая священника к одному краю стола. Морген кивнул и молча сел на предложенное место. Браун расположился напротив. Оба помолчали, разглядывая друг друга.

— Возможно, вы не догадываетесь о цели моего приглашения.

Морген догадывался, но решил оставить свое мнение при себе. Взглянул на кассетный магнитофон, стоявший на столе, и микрофон рядом с ним. Кардинал сделал еще глоток из чашки и поставил ее на стол.

— Я хотел бы, чтобы вы поделились подробностями вашей жизни в Альт-Аусзее, — сказал Браун, — расскажите мне о том дне…

— О том дне, когда я чуть не умер?

Браун кивнул.

— Но я уже рассказывал эту историю, — сказал Морген без капли раздражения, — дважды. Людям из КДВ и трибуналу… два Асессора назад.

— Я знаю, — мягко ответил Браун, — но я надеялся, что вы припомните еще какие-то детали. Детали, которые… быть может, с тех пор пришли вам на память.

— Нервные клетки тяжело восстанавливаются, — улыбнулся Морген. — Некоторые говорят, что не восстанавливаются и вовсе. Я приучил себя жить с ограничениями, которые принес тот день. И улучшений памяти не замечаю.

— Ну, быть может, можно надеяться на чудо. Вы, кстати, еще в них верите?

— Конечно верю, — ответил Морген, — каждый свой вздох я считаю чудом.

— Тогда давайте посмотрим, что нам посчастливится припомнить сегодня, — сказал Браун и включил магнитофон.