Льюис Пэрдью - Дочерь Божья

В комнате рядом с серверной сидел мужчина в деловом костюме — сотрудник SDECE, Французского разведывательного управления. Он был одним из трех, кто посменно дежурил круглые сутки в ожидании сигнала компьютера ПТТ о перехвате ключевых слов. Сотрудники ПТТ были не особо счастливы расходовать машинное время и мощности на шпионские игры. А сотрудники SDECE, вынужденные круглые сутки просиживать штаны в ожидании неизвестно чего, были счастливы и того меньше. Однако и те и другие работали на одно государство, так что выбора не было ни у кого; единственное, что они могли в связи с этим сделать, — постараться не мозолить глаза друг другу.

В тот вечер в комнате SDECE дежурил агент Ив Лепен, который получил эту работу благодаря своему восторженному отношению к Французской социалистической партии, получившей в конце концов места в правительстве. Относясь с некоторым подозрением к людям, симпатизирующим блоку социалистов-коммунистов (а некоторые итальянцы и французы до сих пор привержены определенным архаическим идеологиям), в SDECE старались ставить людей вроде Лепена на такую работу, где они могли бы нанести минимум вреда, если окажутся чьими-нибудь шпионами.

Вот так и случилось, что после того, как Лепен расположился поудобнее с уже двенадцатой чашкой кофе с молоком и очередным кроссвордом из «Ле Монд», в дверь осторожно постучал дежурный менеджер ПТТ. Он пришел сообщить, что сервер «Оливетти» выдал в распечатке код, который ему непонятен.

Лепен неохотно поплелся за менеджером в серверную разбираться. Но то, что он увидел в распечатке, моментально его насторожило. Программа перехвата, которую он запустил на сервере по инструкциям, данным ему полгода назад его куратором, офицером ФСБ — все еще беззаветно преданным стране неопределенной политической ориентации, — наконец-то принесла плоды. С трудом сдерживая дрожь в руках, Лепен отнес распечатку к себе в кабинет. Послание расшифровывалось книжным кодом. Как и любой шифр, основанный на книге, послание было доступно лишь тому, кто знал, какую книгу использовать для дешифровки. А Лепен знал.

В кабинете страх уступил место радостному возбуждению. Почти всю жизнь проработав в профсоюзе, лишь теперь он имел возможность послужить идеям социализма не словом, а делом. Он аккуратно сложил распечатку и сунул в карман. Он уже не мог дождаться, когда можно будет вернуться домой, взять книгу с полки и приступить к расшифровке. Лепен улыбнулся, вспомнив, с какой иронией выбирал книгу для шифра — Адам Смит «Богатство народов». [16] Адам Смит (1723–1790) — шотландский экономист и философ, один из крупнейших представителей классической политэкономии. Труд «Исследование о природе и причинах богатства народов» написан в 1776 г.

Меньше чем через десять минут после того, как сын сказал Якобу Йосту о звонке американца, старик заперся у себя в кабинете и позвонил по межгороду в Мюнхен. Звонок Йоста раздался в полутемном холле барочного особняка резиденции Ордена иезуитов на Спаркассенштрассе в старом квартале города.

Старый квартал — это пестрая мешанина домов в стиле раннего Средневековья, Ренессанса и Барокко, они толпятся плечом к плечу, карниз к карнизу, вдоль булыжных мостовых узких улочек и переулков. Весь старый квартал из конца в конец — не больше ста пятидесяти метров, везде плотной стеной стоят церкви, пивные, частные дома и государственные здания. Самая известная церковь — кафедральный собор Приснодевы Марии, также известный как Фрауэнкирхе, церковь Богородицы. Основанная в 1271 году как часовня Девы Марии, Фрауэнкирхе стала торговой маркой и визитной карточкой Старого Мюнхена. Спаренные башни храма, увенчанные причудливыми куполами, напоминающими скуфейки римско-католических священников, встречаются на туристических брошюрах и памятных снимках гораздо чаще прочих символов Мюнхена — кроме разве что знаменитого глокеншпиля. [17] Разновидность металлофона с набором колокольчиков или металлических пластин в качестве источника звука.

Но этот храм — не просто местная архитектурная достопримечательность, Фрауэнкирхе — основной духовный центр христиан Мюнхена. Двойной статус храма — соборный и приходской — требует не только обычного штата, и многие проживают в «Иезуит-резиденции».

Телефон прозвонил дважды, прежде чем младший служка «Иезуит-резиденции» поднял трубку. Он очень вежливо попросил звонившего подождать — он позовет отца Моргена.

Странный человек этот Морген, думал служка, быстро шагая в конец холла и поднимаясь по лестнице на третий этаж. Его голубые глаза выражали такую кротость, что казались постоянно наполненными слезами. Аббат говорил, что это из-за ранения, полученного во Второй мировой войне.

Юный священник остановился в конце коридора на третьем этаже перед простой деревянной дверью с крестом. Прежде чем постучать, он постоял какое-то время в раздумьях. Отец Морген за дверью мычал себе что-то под нос. Похоже на Бранденбургский концерт. Странно, подумал служка, неужели аббат не мог поставить отцу Моргену отдельный телефон. Ведь он далеко не молод, не пышет здоровьем и ему много звонят. Могли бы сделать исключение, подумал монашек и тихо постучал. Стоит это не так много, да и платить слишком долго не придется. Сколько там еще протянет старик?

— Войдите, — пригласил отец Морген.

Служка открыл дверь и увидел старого священника за столом у окна с видом на Фрауэнкирхе.

— Вас к телефону, отец, — сказал молодой человек и подошел к креслу, чтобы подать Моргену руку. Тот улыбнулся и мягко отстранил помощь. Он не инвалид. Похоже, они этого никогда не поймут.

Морген встал и направился к двери, лишь на секунду помедлив, чтобы взглянуть на фотографию сына, висевшую на стене. Его сын вырос и стал хорошим, привлекательным, сильным человеком — мужчиной, у которого впереди великие свершения. От мысли, что он, скорее всего, никогда не узнает, кто его настоящий отец, у Моргена защемило сердце.

Теперь это стало совершенно невозможно. Мать человека, чье фото висело на стене тоже, — единственная, кто еще знал правду, — умерла от сердечного приступа десять лет назад. Теперь страшную тайну знали только Морген и Бог.

Мельком взглянув на фотокарточку, как он делал всегда, выходя из комнаты, Морген стал спускаться по лестнице, надеясь, что хорошие новости помогут ему смириться с физической болью.

А боль и слабость все сильнее с каждым днем охватывали Моргена. С каждым днем ухудшались память и зрение. Это осколки, говорили ему. Пули оберлейтенанта, пробившие его череп и ребра в тот день. Их было шесть, причем каждая могла оказаться смертельной — они и сейчас могут оказаться смертельными, если хоть одна сдвинется на миллиметр. Он бы наверняка погиб, если бы не Йост, который застрелил оберлейтенанта и отвез его к американцам, у которых был полевой госпиталь. Он улыбнулся, осторожно спускаясь по лестнице. Пятьдесят лет назад он научился двигаться осторожно, чтобы не сместить ни один из оставшихся осколков.