Саймон Тойн - Ключ

Прежде Дик никогда не читал Библию — такое просто не приходило ему в голову. Теперь же он ее прочитал — раз сто, снова и снова, пока слова не стали течь в нем самом. Как кровь в жилах. Некоторые, самые могучие, он даже выцарапал на своей коже, чтобы и самому стать похожим на книгу, пропитанную заклинаниями, которые отгоняют всякое зло, даже когда он спит и язык его неподвижен.

Вто-ро-за-ко-ни-е

От-кро-ве-ни-е

Не-фи-ли-мы [44] Нефилимы (исполины — др. — евр.) — потомки «сынов Божьих» и «дочерей человеческих». Быт. 6: 2,4.

Вот сам Дик и был таким — нефилимом — исполином из легенд, о них упоминает книга Бытие. Создание Божье. Страж.

Он и сейчас, сидя в полутьме салона самолета, был бдительным стражем. Подлокотники сдавливали ему ноги, колени упирались в переднее сиденье, но он не обращал внимания на эти неудобства. Как только девушка окажется дома, она почувствует себя в безопасности — вот тут-то он и нанесет ей удар.

Именно тогда он отнимет у нее все слова и заставит замолчать навеки.

Габриель бросился бегом к больнице. Как только Аркадиан сообщил ему, что кто-то уже интересовался списком пассажиров, он все понял. Темные силы католической церкви действовали слаженно, чтобы обрезать все ниточки: сначала его, потом Лив, а затем и его мать.

Он сосредоточил внимание на ритме ног, раз за разом отталкивавшихся от асфальта, и каждый шаг приближал его к цели. Добежав до угла, он свернул на улицу Асклепия. [45] Асклепий (в римской мифологии Эскулап) — античный бог врачевания. Бежать по улице — не самое безопасное дело, раз уж его фото появилось в выпусках новостей, однако Габриелю приходилось сочетать осторожность с быстротой. Новый поворот — уже пройдена треть пути. Он старался держаться у самых домов. Впереди — перекресток, над которым вздымается новый корпус больницы, от его мокрых стен отражается свет. Габриель скользнул взглядом по окнам верхнего этажа и, приблизившись к перекрестку, замедлил шаг — сейчас нужно быть особенно острожным, потому что он выйдет на центральную улицу, где могут дежурить полицейские патрули. За несколько метров до перекрестка он и вовсе остановился, спрятавшись в тени.

Главный корпус больницы растянулся на целый квартал. С одной стороны к нему вплотную примыкало старое здание, самое первое, с другой же крытая дорожка вела к сравнительно небольшому каменному корпусу, который по виду напоминал средневековый замок. Это и есть старый корпус психиатрического отделения, где находится, по словам регистраторши, его мать.

Мимо, шелестя шинами, пролетел автомобиль, и Габриель воспользовался шумом, чтобы заглушить свои шаги по лужам. Он стремительно перешел на другую сторону улицы. Окна первого этажа были забраны решетками, как и большие двери, когда-то служившие главным входом. Высоко в торце здания ясно виднелась платформа лесов, с которой строители поднимали свои материалы, но свисающих с нее веревок, по которым можно было бы взобраться наверх, Габриель не увидел — их свернули и закрепили на стойках. Сбоку от лесов окна были темными — но не все. В двух горел свет: одно находилось в середине этажа, другое — в самом конце. Оба на четвертом этаже. В регистратуре сказали, что Катрина лежит в палате 410. Габриель сделал ставку на окно в средней части. Он все еще тяжело дышал, но понемногу успокаивался, потому что хотя бы установил, где искать маму.

А потом он почувствовал, как задрожала земля.

Сначала он принял это за гром, грянувший из-за туч, но под ногами послышался гул, будто там проходил поезд метро. Тогда Габриель понял, что происходит.

Пошатываясь, он отступил подальше от ближайшего здания; земля под ногами ходила ходуном — по городу катилась волна землетрясения. Габриель, широко расставив ноги, остановился на середине дороги и, уклоняясь от летевших сверху кирпичей, посмотрел на окно четвертого этажа. Дрожь земли нарастала, шум усиливался — приведенные в действие землетрясением, заревели сотни сирен охранной сигнализации на машинах и в домах. Когда шум и дрожь достигли максимума, в городе погасло электричество.

Как только наступила внезапная тьма, больница наполнилась перепуганными воплями, долетавшими из главного корпуса.

Ульви сумел упереться в стену, которая дрожала, норовя оттолкнуть его от себя. Послышался громкий треск: что-то тяжелое упало на пол в одном из недавно отремонтированных отделений. На улице, словно вырвавшийся из клетки дикий зверь, завывали на разные голоса сигнализационные сирены. Для Ульви этот звук означал одно: пришло время действовать.

Когда землетрясение закончится, на всех обрушится куча дел, к тому же люди будут растеряны. И если вдруг прозвучит сигнал срочного вызова, никто сюда не прибежит. При землетрясении происходит много несчастных случаев: рушатся дома, вылетают из окон стекла, искрят порванные провода. Лучше не придумаешь. Надо только избавиться от полицейского. Ульви не отходил от стены, пока все здание не перестало содрогаться. В наступившей тишине далекие крики стали более громкими, к ним присоединились тревожные звонки всевозможного медицинского оборудования, доносившиеся из всех отделений больницы.

Осмотревшись, Ульви заметил впереди фигуру полицейского: тот отпустил дверь, за которую держался, и вышел в наполнившийся пылью коридор. Он присматривался к неяркому свету ламп в дальнем конце коридора, откуда доносилось больше всего шума. В главном корпусе, несомненно, работала автономная система электроснабжения, но в коридоре по-прежнему было темно.

— Думаете, нам нужно заняться освещением? — спросил у него Ульви, двинувшись по коридору к свету. — Должен же кто-нибудь включить свет и здесь.

— Не нужно. — Полицейский преградил ему путь. — Оставайтесь в отделении, зайдите в палаты. Проверьте, не пострадал ли кто.

Ульви замер на месте, устремив взгляд на полицейского, который бодро зашагал вперед и вскоре исчез за углом. Священник улыбнулся. Он ни разу не видел, чтобы полицейский входил в палату монаха, и теперь, чтобы остаться здесь в одиночестве, сделал ставку на мелькнувшую у него догадку. Если уж полицейский не заходил в ту палату днем, то ни при каких обстоятельствах не станет делать этого в кромешной тьме. Ульви потому и предложил пойти посмотреть, что там с освещением, чтобы полицейский вызвался сделать это сам. Так оно и вышло, и в результате Ульви остался один. Монах достал из кармана ключи от палат и при свете мобильного телефона отыскал тот, на котором значился номер 410.

«Женщины — прежде всего», — подумал он и двинулся в темноте к дверям палаты Катрины Манн.

Габриель поднял голову и посмотрел на здание больницы. Оттуда доносились крики испуганных пациентов, вплетавшиеся в тысячи шумов потрясенного и растерянного города.