Владимир Цыбульский - Дикий остров

Ты открыт со всех сторон, кругом трава высокая. Подползти и двинуть по голове и днем-то довольно просто. А ночью тем более.

Крис шел и шел вперед, стараясь не оглядываться, и остальным, хочешь не хочешь, приходилось тянуться за ним, хотя даже Тартарен подумывал о том, что затея с дельтапланом была не такой уж безумной и можно было бы, поработав над конструкцией, запустить это средство передвижения в серию. Дня три бы повозились, потом снялись с места и полетели. Правда, ему с его весом понадобился бы какой-нибудь Супердак. Что-то вроде аэробуса. Эта мысль застряла у него в голове и довольно долго там сидела, то проваливаясь вместе с ним в лощину, то взбираясь на пригорок.

Катя же ни о чем думать не могла. Держалась взглядом за спину Криса, шла за ним шаг в шаг и просила только про себя, чтоб он не останавливался. А вот встанет Крис, тогда уж она точно на землю ляжет — и делайте с ней что хотите.

Когда в ровном и пепельном лунном свете преградили им наконец путь эти самые скалы, они услышали сбоку шум падающей воды, лес перед водопадом поредел, и Крис обернулся и сказал: «Привал», никто даже не обрадовался. Сели где стояли без сил. А еще ведь надо было огонь развести, вскипятить и выпить чего-нибудь, съесть и приспособить что-то под ночлег. Или не нужно им уже было ничего такого? Лечь и лежать, закрыв глаза и тяжело дыша.

Крис так не думал — Тартарен с Юнгом были отправлены за дровами, Гена с Тёмой — за водой для чая, девчонки под личным его присмотром — собирать душистые травы для общей лежанки.

Луна на опушке джунглей светила мутно, как ослепленная катарактой, и света хватало только на тонкие полосы меж кустами.

Тартарен, шаря в темноте руками, выбирал стволы посуше, гнул и с треском ломал их, собирая в кучу. У Юнга же ветки только пружинили и, даже надломленные, не отставали от стволов, распадались на сотни проволочных волокон, а притупившийся о лианы нож их не брал. Он постоял, прислушиваясь, как пыхтит Тартарен, поругиваясь, где-то совсем рядом, и, различив впереди и в стороне бледный свет, раздвигая руками невидимые частые ветви, стал пробираться туда.

На лунной прогалине он наткнулся на ствол поваленного дерева, обломал сухих веток сколько смог унести, прижав локтем, потащил, шурша, мягко царапая землю, и через два шага снова уперся в темноту. Постоял, прислушиваясь, и ничего не услышал — отчего-то сопенье Тартарена и голоса остальных вдалеке стихли. Булькала, крутясь, вода в запруде перед скалистым порогом, и далеко шумел падающий с высоты поток. Ни шелеста, ни встряхиваний и попискиваний пернатой живности.

Глухая тишина пустого дома, в котором вдруг свет погас.

«Странно», — подумал Юнг и тут же вздрогнул от звука неслышного, но почему-то очень знакомого и давно ожидаемого, быть может с того самого момента, как он повис на дереве над шумным грязевым потоком, притащившим их в эту долину.

Кто-то вдохнул и выдохнул у него за спиной — шумно, с влажным хрипом и едва прикрытой вздохом угрозой. Потом еще раз, с выдохом длиннее и сдержанной яростью в конце, что сопутствовало работе над любимым его сюжетом для лакированных боков особо хищных машин — джипов «чероки» и «инфинити», спортивных «феррари», «альфа-ромео». На этих картинках черная пантера показывала оскаленную морду, раздвигая сочные, зеленые травы с лиловыми тропическими цветами. Ослепляли сабельные клыки, топорщилась жесткая леска усов, нижняя челюсть опускалась, обнажая влажный розовый язык. А вот звук, растяжный, с вибрирующим на одной низкой ноте рыком, Юнгу приходилось сочинять про себя. И вот он услышал его за спиной и, не поворачиваясь, представил все прочее, и замер с ветками под мышкой. Медленно поворачивая голову, услышал над самым ухом Тартареново: «Э-е, Юнг!» — краем глаза успел зацепить гибкий, остроухий силуэт, слившийся со стволом, с которого он только что обламывал ветки. Тартарен в темноте махнул рукой, зацепил его за плечо, Юнг моргнул, силуэт исчез.

— Черт! Ты ничего сейчас не слышал?

— А что?

Головой качнул из стороны в сторону, ствол, обмазанный луной, очертания сменил, но черной кошки не выдал.

Куда ж она делась?

— Показалось, — неуверенно произнес Юнг.

— Еще бы, — поддержал Тартарен. — Тьма такая, что…

Тихо свистнуло в темноте.

— Крис зовет. Пойдем.

Юнг сделал шаг, обернулся напоследок, но и ствол, на котором ему почудился придуманный еще в Москве зверь, пропал.

Показалось? Ну да. Только кто ж тогда вздыхал с хриплой угрозой ему в спину?

…Жаркая пасть открылась прямо над ним, усы поднялись, зеленые горящие глаза сощурились.

— Хры-ы-а-а, — дохнуло на него влажным рыком.

Юнг вскрикнул и проснулся.

Чуть поодаль под скалой спала Света, прижав одну ногу к груди, другую вытянув, в кошачьей позе.

Гена Жариков приподнялся у костра, скосил на него красноватый свой глаз.

— Чего орал-то?

— Так. — Юнг головой тряхнул, поднялся, постоял. — Пойду пройдусь.

— Смотри. А то капитан ваш… Хотя сам… — мутно ворчал на кого-то Жариков.

Юнг слушать не стал, осторожно двинулся в темноте в сторону реки.

Кошмар из детства — оно входит в парадное, крадется по темной лестнице, потом по коридору, пригибаясь, ползком подтягивает узкое черное тело к кровати, пасть разевает, Юнг дрожит, крепко стискивает веки, только бы не открыть глаза, не увидеть, но видит сквозь закрытые глаза белые зубы и слышит этот оглушительный, как гром, рык. Кричит и просыпается. Потом мама сидит у постели полночи, а он не спит.

Психоаналитик с деревенским лицом и тихой речью в кабинете с желтыми шторами, усадив маленького Юнга в кожаное кресло, долго рылся в младенческой его памяти и свалил все на испугавшую его месяца в четыре страшную грозу на даче.

Дима ничего не помнил такого, а мама кивнула. Психолог прописал расслабляющие упражнения, но кошар являлся аккуратно по ночам, пока Юнг, разозлившись, не начал с ним бороться, сбегая из школы в зоопарк и простаивая часами перед клетками с крупными кошачьими и рисуя их по памяти во всех тетрадках.

Потом много лет спустя эти кошки скалили зубы и беззвучно рычали в московских пробках.

Кошмар вернулся на пятый день после грозы на острове.

А может, он и вправду видел — там, на стволе?

Юнг потрогал пальцем туповатое лезвие ножа. Осторожно двинулся к плещущей воде запруды. Если эта кошка существует и она тут, он дождется ее и увидит. Не закрывать глаза на страх — этому он научился. Он остановился, приглядываясь.

Луна зашла, а солнце не всходило. К пепельной водной глади приблизился контур скалы. Ломаная его дрожащая в сумерках линия услужливо складывалась в настороженном Юнговом мозгу в остроухий кошачий контур.

Всматривался и смеялся над собой. Вздрогнул — оно шелохнулось, покачалось из стороны в сторону, замерло, точно услышало его затаенное дыхание. Вдруг силуэт сказал тихо, но отчетливо и грустно голосом Кати: