Джон Гришем - Фирма

— Не говори мне о фирме, Кэй. Я не хочу слышать о том, что им нравится, что не нравится, что они делают, а что нет, что поощряют, а что, наоборот, не поощряют.

— Дела пойдут на лад, Эбби, вот увидишь. Тебе нужно понять, что и твой, и мой мужья — отличные юристы, но таких денег они больше нигде не заработают. И мы с тобой сидели бы сейчас за рулем в лучшем случае нового «бьюика», а не «пежо» или «мерседеса».

Поддев кусочек мяса вилкой, Эбби возила им по донышку тарелки, размазывая чесночный соус. Отправив мясо в рот, отодвинула от себя тарелку. Бокал из-под вина был пуст.

— Я знаю, Кэй, я знаю это. Но в жизни есть гораздо более важные вещи, чем большой двор у дома и «пежо». А здесь, похоже, никто об этом и не подозревает. Клянусь, мне кажется, мы чувствовали себя более счастливыми, живя в двухкомнатной студенческой квартирке в Кембридже.

— Вы здесь всего несколько месяцев. Митч постепенно выпустит пар, и жизнь у вас войдет в нормальную колею. А уж потом появятся маленькие Макдиры, будут бегать по двору, и не успеешь ты оглянуться, как Митч станет компаньоном. Поверь мне, все очень скоро наладится. Просто у вас сейчас такой период, через который прошли мы все. И, как видишь, живы.

— Спасибо, Кэй. От души надеюсь, что ты права.

Парк был очень небольшим, два-три акра над речным обрывом. Две бронзовые фигуры и ряд пушек хранили вечную память о храбрецах-конфедератах, боровшихся за эту реку и этот город. Под памятником какому-то генералу и его коню прятался нищий. Картонная коробка и потрепанное одеяло служили слабой защитой от холода и замерзающих на лету мелких капелек дождя. Пятьюдесятью ярдами ниже по набережной Риверсайд-драйв несся вечерний поток автомашин. Темнело.

Митч подошел к ряду орудий и встал, глядя на реку, на пересекавшие ее мосты, которые соединяли два штата, Теннесси и Арканзас. Он застегнул куртку, поднял повыше воротник, посмотрел на часы. Он ждал.

Часть крыши Бендини-билдинга едва виднелась в шести кварталах отсюда. Митч оставил машину в центре, в гараже, а до реки добрался на такси. Он был уверен, что за ним никто не увязался. Он ждал. Дувший с реки ледяной ветер активизировал кровообращение, лицо Митча раскраснелось. Ветер напомнил ему зимы в Кентукки, полные одиночества, когда родителей рядом уже не было. Холодные, печальные зимы. Тоскливые, полные отчаяния. Ему приходилось донашивать чужие пальто — подарки друзей или родственников, — никогда ему не было тепло в тех одеждах. Ношеные вещи. Усилием воли он отогнал от себя эти мысли.

Дождь со снегом перешел просто в мелкий снег, и крошечные льдинки застревали в его волосах, кружась, падали на землю. Еще раз он поднес к глазам руку с часами.

Послышались шаги, чья-то фигура возникла из сгущавшейся тьмы и стала приближаться к месту, где он стоял. На мгновение человек остановился, затем снова двинулся вперед, но гораздо медленнее.

— Митч? — Это был Эдди Ломакс, одетый в джинсы и длинное пальто на кроличьем меху. Усы и широкополая белая ковбойская шляпа делали его похожим на плакатное изображение подтянутого мужчины, рекламирующего популярные сигареты. Парень из страны Мальборо.

— Да, я.

Ломакс подошел ближе, теперь их разделяла только пушка. Стоя по ее бокам, мужчины походили на часовых, бдительно следящих за берегом реки.

— За вами никто не шел? — спросил Митч.

— Нет, не думаю. А вы?

— Тоже чист.

Митч следил взглядом за несущимися внизу автомобилями, затем повернул голову к реке. Ломакс засунул руки поглубже в карманы.

— Вы виделись в последнее время с Рэем? — услышал Митч его вопрос.

— Нет.

Ответ прозвучал очень кратко, как бы давая собеседнику понять, что он, Митч, пришел сюда, в эту слякоть, не для того, чтобы поболтать о том о сем.

— Что вам удалось узнать? — спросил он детектива.

Ломакс закурил и превратился в настоящего парня из Мальборо.

— По трем юристам информации немного. Элис Наусс погибла в автокатастрофе в 1977 году. В полицейском рапорте говорится, что виновным признан пьяный водитель, но вот что странно: этого водителя так и не нашли. Произошло все в среду, около полуночи. Она допоздна работала у себя в кабинете, а потом села в машину и отправилась домой. Жила она на востоке от центра, в Сикамор-Вью; и примерно в миле от дома в нее врезался однотонный пикап. На Нью-Лондон-роуд. У нее был крошечный «фиат», он просто развалился на части. Свидетелей не оказалось. Когда приехала полиция, пикап уже был пуст, водителя и след простыл. По номерному знаку они установили, что машину угнали из Сент-Луиса тремя днями раньше. Ни отпечатков пальцев, ничего.

— Они искали отпечатки?

— Да. Я знаком с парнем, который как раз этим и занимался. Были всякие подозрения, но информации — ноль. А поскольку на полу кабины нашли разбитую бутылку виски, было решено, что это дело рук пьяного шофера, и дело благополучно закрыли.

— А медицинское освидетельствование?

— Оно не проводилось. Причина смерти была совершенно очевидна.

— Все это звучит подозрительно.

— Весьма. И остальные два — тоже. Роберт Лэмм отправился на оленью охоту в Арканзас. Он вместе с несколькими друзьями разбил свой лагерь на Озарских холмах, это округ Изард. Обычно они туда приезжали два-три раза в год, во время охотничьего сезона. Утром они все разошлись по лесам, а вернувшись в охотничий домик, обнаружили, что Лэмма нет. Его искали две недели и нашли в овраге, полузасыпанным листьями. Он был убит одиночным выстрелом в голову — это все, что они знают. Они сочли это за самоубийство, и ни у кого просто не возникло никаких причин потребовать назначить расследование.

— Значит, он был убит?

— По-видимому, да. Экспертиза установила, что пуля вошла в нижнюю часть черепа, выходного отверстия нет — снесена половина лица. Самоубийство исключается.

— Может, это был несчастный случай?

— Возможно. В него могла попасть пуля, предназначавшаяся оленю, но это весьма сомнительно. Нашли его довольно далеко от лагеря, в районе, который редко посещается охотниками. Друзья его утверждают, что не видели и не слышали никаких других охотников в то утро, когда он пропал. Я разговаривал с шерифом, теперь уже бывшим, он убежден, что это было убийство. Он считает, есть все основания утверждать, что тело было забросано листьями совершенно сознательно.

— Это все?

— О Лэмме — да.

— А Микел?

— Грустная история. Покончил с собой в восемьдесят четвертом году в возрасте тридцати четырех лет. Выстрелил себе в правый висок из «смит-и-вессона» калибра 0,357. Оставил длинное прощальное письмо, в котором выражал надежду, что бывшая жена простит его, и тому подобное. Попрощался с детьми и матерью. Все очень трогательно.

— Написано его рукой?