Джонатан Келлерман - Частное расследование

— Согласен. Как часто она ездит в клинику?

— Два раза в неделю. По понедельникам и четвергам, на групповую терапию. Вместе с другими женщинами, у которых та же проблема.

Она откинулась назад, с сухими глазами, улыбаясь.

— Я так горжусь за нее, доктор Делавэр. И боюсь, как бы все не испортилось.

— Тем, что поедешь в Гарвард?

— Вообще боюсь сделать что-то такое, что может все испортить. Я хочу сказать, что мысленно представляю маму как бы на чашке весов — знаете, такие весы с коромыслом. Страх перетягивает в одну сторону, счастье — в другую. Сейчас чаша весов склоняется в сторону счастья, но меня не покидает мысль о том, что любой пустяк может столкнуть ее в другую сторону.

— Ты считаешь маму довольно хрупкой.

— Она действительно хрупкая! Все, что ей пришлось пережить, сделало ее такой.

— Ты говорила с доктором Урсулой о том, каковы могут быть последствия твоего отъезда?

— Нет, — сказала она, сразу помрачнев. — Нет, не говорила.

— У меня такое ощущение, — сказал я, — что, хотя доктор Урсула немало помогла твоей маме, она все же не принадлежит к числу людей, которые тебе приятны.

— Это правда. Она очень... Она холодная.

— Тебе в ней еще что-нибудь не нравится?

— Ну, я же говорила. Как она меня анализирует... Думаю, что она чувствует ко мне неприязнь.

— Почему ты так думаешь?

Она покачала головой. На одну из ее сережек упал луч света, и она сверкнула.

— Просто что-то такое... от нее исходит. Я знаю, это звучит... неточно — просто в ее присутствии мне делается не по себе. И как она сумела тогда дать мне понять, чтобы я не совалась не в свое дело, хотя и не сказала ничего такого. Разве после этого я смогу обратиться к ней с чем-то личным? Она просто окатит меня ушатом холодной воды. Я чувствую, что она хочет отделаться от меня.

— А с мамой ты не пробовала об этом поговорить?

— Я говорила с ней о лечении пару раз. Она сказала, что доктор Урсула ведет ее со ступеньки на ступеньку, и она, хоть и медленно, но поднимается вверх по этой лестнице. Что благодарна мне за то, что я заставила ее лечиться, но что теперь она должна повзрослеть и сама о себе позаботиться. Я не стала спорить, боялась, как бы не сказать или не сделать чего-нибудь такого, что... все поломает.

Она помяла руки. Откинула волосы.

Я спросил:

— Мелисса, а не чувствуешь ли ты себя немного обойденной? В том, что касается лечения?

— Нет, совсем нет. Конечно, я хотела бы знать больше — особенно из-за интереса к психологии. Но не это для меня важно. Если для эффективного лечения нужно именно это — вся эта скрытность, — то и на здоровье. Даже если нынешнее состояние — предел, все равно это большой прогресс.

— Ты сомневаешься, пойдет ли этот прогресс дальше?

— Не знаю, — сказала она. — Если наблюдать изо дня в день, то дело продвигается ужасно медленно. — Она усмехнулась. — Видите, доктор Делавэр, я совсем не терпеливая.

— Значит, хотя твоя мама проделала большой путь, ты не убеждена, что этого продвижения будет достаточно, чтобы ты могла безболезненно для нее уехать?

— Вот именно.

— И ты испытываешь досаду и разочарование — тебе хочется больше узнать о мамином прогнозе, но ты не можешь, потому что доктор Урсула так с тобой обращается.

— Точнее не скажешь.

— А что доктор Лео Гэбни? Может, тебе было бы приятнее поговорить с ним?

— Нет, — сказала она, — его я совсем не знаю. Как я уже говорила, он появлялся только в самом начале и был похож на настоящего ученого — ходит очень быстро, все записывает, отдает распоряжения жене. У них в семье он — босс.

Выдав это проницательное замечание, она улыбнулась. Я сказал:

— Хотя твоя мать говорит, что хочет, чтобы ты поехала в Гарвард, ты не уверена, что с ней будет все в порядке после твоего отъезда. И чувствуешь, что тебе не у кого будет об этом спросить.

Она потрясла головой и слабо улыбнулась.

— Вот положение. Довольно глупо, правда?

— Ничуть не глупо.

— Вот и опять, — сказала она — Опять вы мне говорите, что я в норме.

Мы оба улыбнулись.

Я спросил:

— У вас там есть кто-нибудь еще, кто мог бы опекать твою маму?

— Прислуга. И еще Дон, наверно. Дон — это ее муж. Подбросив мне этот «самородок», она посмотрела на меня как ни в чем не бывало.

Но я не мог скрыть своего удивления.

— Когда же она вышла замуж?

— Всего несколько месяцев назад.

Руки принялись месить.

— Несколько месяцев, — повторил я.

Она поерзала и сказала:

— Шесть.

Наступило молчание.

Я спросил:

— Не хочешь рассказать мне об этом?

Ее вид говорил о том, что не хочет. Но она сказала:

— Его зовут Дон Рэмп. Он раньше был актером — ничего выдающегося, просто исполнитель мелких ролей. Играл: ковбоев, солдат — в таком плане. Теперь он содержит ресторан. Не в Сан-Лабе, а в Пасадене, потому что в Сан-Лабе не разрешается торговать спиртным, а у него подают всевозможные сорта пива и эля. Это его специальность. Импортное пиво. И неплохое мясо. «Кружка и клинок» — так называется его заведение. Там у него повсюду доспехи и мечи. Как в старой Англии. Немного вроде бы глупо, но для Сан-Лабрадора это экзотика.

— Каким образом они познакомились?

— Вы имеете в виду, потому что мама не выходит из дома?

— Да.

Руки начали месить быстрее.

— Это была моя... Я их познакомила. Была в «Кружке» с друзьями — что-то вроде школьного мероприятия для старшеклассников. Дон был там, он приветствовал посетителей, а когда узнал, кто я такая, то подсел ко мне и сказал, что был когда-то знаком с мамой. Много лет назад. Когда она работала на студии. У них обоих был там в это время контракт. Ну, он начал меня расспрашивать — как она да что. Потом стал без конца говорить, какой чудесный она была человек, такая красивая и талантливая. Сказал мне, что я тоже красивая. — Она фыркнула.

— А ты себя красивой не считаешь?

— Ну что вы, доктор Делавэр! Как бы там ни было, он показался мне приятным, и это был первый встреченный мной человек, который действительно раньше знал маму, когда она работала в Голливуде. Я имею в виду, что среди тех, кто поселяется в Сан-Лабрадоре, обычно не бывает людей, связанных с миром увеселений и зрелищ. По крайней мерю, никто в этом не признается. Однажды другой актер, настоящая кинозвезда — Бретт Раймонд, хотел сюда переехать, купить какой-нибудь старый дом, снести его и построить новый — так пошли все эти разговоры о том, что его деньги грязные, потому что кино — это еврейский бизнес, а еврейские деньги — это грязные деньги; что сам Бретт Раймонд в действительности еврей, только скрывает это — я даже не знаю, правда это или нет. Так или иначе, они — местные власти — до того замучили его допросами, ограничениями и всякими придирками, что он передумал я переехал в Беверли-Хиллз. И люди говорили: вот и хорошо, там ему и место. Так что вы понимаете теперь, почему мне не приходилось часто видеть людей из кино, и когда Дон стал говорить о прежних временах, то мне это показалось потрясающим. Словно я нашла связующее звено между настоящим и прошлым.