Джонатан Келлерман - Частное расследование

Я снова поднялся к дому и приготовил обед — бифштекс, салат и пиво. Съел его в постели, слушая грамзапись: Моцарт в исполнении Перлмана и Цукермана. Я почти целиком погрузился в музыку, и лишь крошечный сегмент сознания был начеку, ожидая телефонного звонка из Сан-Лабрадора.

Концерт окончился. Телефон не зазвонил. Проигрыватель автоматически поставил новую пластинку. Чудо технологии. Последний ее писк. Подарок от человека, который предпочитал механизмы людям.

Еще один темпераментный дуэт заявил о себе: Стен Гетц и Чарли Берд.

Не помогли и бразильские ритмы. Телефон молчал.

Какая-то часть меня вынырнула из волн музыки. Я думал о Джоеле Макклоски, который, казалось, раскаялся, но мотива не раскрывал. Я думал о том, как он сломал жизнь Джины Пэддок. Ей остались шрамы, видимые глазу и невидимые. О крючках, которые люди вонзают друг в друга, наживляя их любовью. О том, как бывает больно, когда приходится их выдирать.

Импульсивно, даже не додумав до конца, я позвонил в Сан-Антонио.

Женский голос — у его обладательницы явно был запущенный синусит — сказал: «Йейлоу». Оттуда доносился звук работающего телевизора. Похоже, какая-то комедия: монотонный смех нарастал, достигал высшей точки и убывал электронным отливом.

Мачеха.

Я сказал:

— Здравствуйте, миссис Оверстрит. Это Алекс Делавэр, звоню из Лос-Анджелеса.

Секундное молчание.

— Ах... О, здравствуйте, док. Как поживаете?

— Прекрасно. А вы?

Вздох — такой долгий, что я мог бы оттарабанить весь алфавит.

— Хорошо, насколько это возможно.

— А как мистер Оверстрит?

— Ну... мы все молимся и надеемся на лучшее, док. Как жизнь в Л.-А.? Не была там несколько лет. Держу пари, что все стало еще больше, и быстрее, и шумнее, и что-то там еще, — похоже, жизнь всегда идет этим путем, не правда ли? Вы бы видели Даллас и Хьюстон, да и у нас тоже, хотя и не в такой степени, — нам еще есть куда идти, прежде чем наши беды начнут нас беспокоить по-настоящему.

Словесная атака. Чувствуя себя так, как будто получил сильнейший удар в зону защиты, я сказал:

— Жизнь идет вперед.

— Если вам везет, то да. — Вздох. — Ну, ладно, хватит философствовать — это ведь никому и ничему не поможет. Наверно, вы хотите поговорить с Линдой.

— Если она дома.

— Да она только и есть, что дома, сэр. Дома. Бедняжка никогда не выходит, хотя я не перестаю твердить ей, что для девушки ее возраста неестественно все время сидеть дома, играя в медсестричку и становясь все мрачнее из-за того, что нет никакой разрядки. Заметьте, я вовсе не предлагаю, чтобы она выходила и веселилась каждый вечер, зная, в каком состоянии ее папочка. Никогда нельзя заранее сказать, что может случиться в следующую минуту. Вот она и боится сделать что-нибудь такое, заметьте, о чем будет потом сожалеть. Но это великое сидение не может никому принести никакой пользы. И особенно ей самой. Улавливаете, что я хочу сказать?

— Угу.

— Надо смотреть на это вот как: пудинг из тапиоки, который никто не ест, покрывается коркой, черствеет и крошится по краям, и скоро он уже ни на что не годен — то же самое можно сказать и о женщине. Это так же верно, как присяга, поверьте.

— Угу.

— Ну, ладно... Пойду позову ее, скажу, что вы звоните по междугородному.

Кланк. Трубка упала на что-то твердое.

Крики, заглушающие шум на линии:

— Линда! Линда, это тебя!.. Линда, к телефону! Это он, Линда, — ну, ты знаешь кто. Да иди же побыстрее, это междугородный!

Шаги, потом озабоченный голос:

— Подождите, я возьму трубку в другой комнате.

Несколько секунд спустя:

— Хорошо — секундочку — готово. Клади трубку, Долорес.

Заминка. Щелк. Обрыв смеховой дорожки.

Вздох.

— Привет, Алекс.

— Привет.

— Эта женщина. И долго она жует твое ухо?

— Сейчас посмотрим, — сказал я. — О, часть мочки уже отъедена.

Она принужденно засмеялась.

— Поразительно, что от моего еще кое-что осталось. Поразительно, что папа не... Вот... как ты поживаешь?

— Хорошо. Как он?

— И так и сяк. Один день выглядит прекрасно, а назавтра не может встать с постели. Хирург сказал, что он определенно нуждается в операции, но слишком слаб, чтобы выдержать это прямо сейчас — большая гиперемия, и они все еще не знают точно, сколько вовлечено артерий. Они пытаются стабилизировать его состояние покоем и лекарствами, укрепить его в достаточной степени, чтобы провести дополнительное обследование. Я не знаю... что можно сделать? Так обычно бывает. Ну вот... как у тебя дела? Хотя я уже спрашивала об этом.

— Ничего, работаю.

— Это хорошо, Алекс.

— Кои мечут икру.

— Что-что?

— Ну, кои — рыбки у меня в пруду — откладывают икру. Впервые за все это время.

— Как интересно, — воскликнула она. — Значит, теперь ты станешь палочкой.

— Ага.

— Ты готов к такой ответственной миссии?

— Не знаю, — сказал я. — Их выведется масса. Если вообще это произойдет.

Она заметила:

— Знаешь, на это можно ведь посмотреть и по-другому. По крайней мере, не надо будет возиться с пеленками.

Мы оба засмеялись, синхронно сказали «ну, вот...» и снова засмеялись. Синхронность. Но неестественная. Как в плохом летнем театре.

Она спросила:

— Был в школе?

— На прошлой неделе. Похоже, дела там идут хорошо.

— Даже очень хорошо, судя по тому, что я слышала. Пару дней назад я разговаривала с Беном. Из него получился превосходный директор.

— Он славный парень, — сказал я. — И организованный. Ты порекомендовала прекрасную кандидатуру.

— Да, он такой. Очень организованный. — Она снова механически засмеялась. — Интересно, примут ли меня на работу, когда я вернусь.

— Уверен, что примут. А у тебя уже есть конкретные планы — относительно возвращения?

— Нет, — оборвала она. — Как я могу сейчас?

Я молчал.

Она сказала:

— Прости, Алекс, я не хотела быть резкой. Просто это ожидание... ад какой-то. Иногда я думаю, что ожидание — самая трудная вещь на свете. Еще хуже, чем... Ладно, нет смысла зацикливаться на этом. Все это — часть процесса взросления, когда становишься большой девочкой и уже не шарахаешься от фактов действительности, не так ли?

— Я бы сказал, что за последнее время на твою долю пришлось этих самых фактов более чем достаточно.

— Да, — согласилась она. — Полезно для дубления старой шкуры.

— Мне, положим, твоя шкура нравится такой, как она есть.

Пауза.

— Алекс, спасибо, что приезжал в прошлом месяце. Те три дня, что ты здесь провел, были самыми лучшими днями в моей жизни.

— Хочешь, приеду к тебе опять?

— Я хотела бы сказать «да», но тебе от меня не будет никакой пользы.

— Это вовсе не обязательно.

— Очень мило с твоей стороны так говорить, но... Нет, из этого ничего не получится. Мне надо... быть с ним. Следить, чтобы был хороший уход.