Джонатан Келлерман - Частное расследование

Старик? Ему пятьдесят три.

Он выглядел на все семьдесят.

— Мои желания не имеют значения, — сказал он.

— Имеют, если вы все еще преследуете ее, Джоэль.

Желтушные глаза опять закрылись. Складка кожи на шее задрожала.

— Я не... Нет.

— Что «нет»?

Обеими руками Макклоски держал сетку для волос, просунув пальцы в ячейки. Расправляя ее.

— Не преследую ее. — Сказал едва слышным шепотом.

— Вы собирались сказать, что никогда и не преследовали ее, Джоэль?

— Нет. Я... — Макклоски поскреб в голове, потом покачал ею. — Это было давно.

— Понятное дело, — согласился Майло. — Но история любит повторяться.

— Нет, — ответил Макклоски очень тихо, но твердо. — Нет, никогда Моя жизнь...

— Что ваша жизнь?

— Кончена. Все погасло.

— Что погасло, Джоэль?

Макклоски положил руку себе на живот.

— Огонь. Чувства. — Он уронил руку. — Теперь я только и делаю, что жду.

— Ждете чего, Джоэль?

— Покоя. Пустого пространства. — Он бросил боязливый взгляд на Майло, потам на картинку с изображением Христа.

— Вы очень религиозный человек, Джоэль, правда?

— Это... помогает.

— Помогает в чем?

— В ожидании.

Майло согнул ноги в коленях, обхватил их ладонями и слегка присел, так что его лицо оказалось почти на одном уровне с лицом Макклоски.

— Почему вы сожгли ее кислотой, Джоэль?

У Макклоски затряслись руки. Он произнес: «Нет» — и перекрестился.

— За что, Джоэль? Что она такого сделала? Чем вызвала у вас такую ненависть?

— Нет...

— Ну же, Джоэль. Почему нельзя рассказать? Ведь с тех пор прошло столько лет.

Он покачал головой.

— Я... это не...

— Не что?

— Нет. Я... согрешил.

— Так покайтесь в своем грехе, Джоэль.

— Нет... Прошу вас. — У него на глазах выступили слезы, его колотила дрожь.

— Разве покаяние не есть часть спасения, Джоэль? Полное покаяние?

Макклоски облизнул губы, сложил руки вместе и что-то пробормотал.

Майло наклонился еще ниже.

— Что вы сказали, Джоэль?

— Уже покаялся.

— Неужели?

Кивок.

Макклоски закинул ноги на кровать и улегся лицом вверх. Руки сложены на груди, глаза смотрят в потолок, рот открыт. Под фартуком на нем были старые твидовые брюки, сшитые для человека на десять килограммов тяжелее и на пять сантиметров выше ростом. Манжеты были обтрепаны, а края их затвердели от впитавшейся черной грязи. Подошвы туфель были протерты в нескольких местах, к ним присохли остатки пищи. Сквозь одни дыры виднелась серая пряжа, сквозь другие — голое тело.

Я сказал:

— Для вас, возможно, все это осталось в прошлом. Но понимание случившегося помогло бы ей. И ее дочери. Прошло столько лет, а семья все еще пытается понять.

Макклоски смотрел на меня. Его глаза двигались из стороны в сторону, словно он следил за уличным движением. Губы беззвучно шевелились.

Он что-то обдумывал. На минуту мне показалось, что он собирается все рассказать.

Потом он резко встряхнул головой, сел на кровать, развязал фартук и снял его через голову. Рубашка сидела на нем мешком. Расстегнув три верхние пуговицы, он раздвинул края застежки и обнажил безволосую грудь.

Безволосую, но не гладкую.

Почти вся его кожа имела цвет прокисшего молока. Но большую часть левой половины груди занимало пятно розовой, стянутой в складки плоти шириной в две ладони, бугристое, словно вересковый корень. Соска не было; на его месте было глянцевое углубление. Ручейки шрамов, похожие на розовую краску, вытекали из первоначального пятна и заканчивались под ребрами.

Он растянул рубашку еще больше, выпячивая вперед участок разрушенной ткани. От ударов сердца шишковатый бугорок пульсировал. Очень быстро. Лицо у Макклоски побелело, осунулось и заблестело от пота.

— Это вам кто-то сделал в Квентине? — спросил Майло.

Макклоски с улыбкой опять посмотрел на Христа. Это была улыбка гордости.

— Я бы отнял у нее боль и съел ее, — сказал он. — Проглотил бы, чтобы она стала моей. Вся целиком. Без остатка.

Он положил одну руку себе на грудь и накрыл ее другой рукой.

— Господь милосердный, — произнес он. — Причащение болью.

Потом он что-то забормотал — вроде как на латыни.

Майло смотрел на него сверху вниз.

Макклоски продолжал молиться.

— Желаем вам доброго дня, Джоэль, — сказал Майло. Когда Макклоски ничего не ответил, он добавил: — Приятного ожидания.

Седовласый человек не прервал своей молитвы.

— Несмотря на все это самобичевание, Джоэль, если вы чем-то могли бы нам помочь и не сделаете этого, я за ваше спасение не дам и ломаного гроша.

Взгляд Макклоски на секунду метнулся вверх — желтые глаза наполнял панический ужас человека, поставившего все, что у него было, на сделку, которая прогорела.

Потом он упал на колени, ударившись ими с такой силой, что ему наверняка стало больно, и снова забормотал молитву.

Когда мы отъехали, Майло спросил:

— Ну, какой ставим диагноз?

— Он вызывает жалость. Если то, что мы только что видели, настоящее.

— Я об этом и спрашиваю, — настоящее оно или нет?

— Не могу точно определить, — ответил я. — Инстинкт побуждает меня исходить из того, что человек, способный нанять исполнителя преступления, не остановится перед тем, чтобы разыграть небольшой спектакль. Но было в нем и что-то правдоподобное.

— Да, — сказал Майло. — Мне тоже так показалось. А он не шизофреник?

— Я не заметил никаких явных нарушений мышления, но он слишком мало говорил, так что кто его знает. — Мы проехали полквартала. — Слово «жалкий» подходит ему гораздо больше, чем что-либо чисто профессиональное.

— Что, по-твоему, заставило его так опуститься?

— Наркотики, пьянство, тюрьма, чувство вины. По отдельности или в комбинации. Или все вместе взятое.

— Ну, ты даешь, — усмехнулся Майло. — Очень уж круто у тебя выходит.

Я смотрел из окна машины на бродяг, наркоманов, старьевщиц. На городских зомби, растрачивающих отпущенную им долю жизни на пьяный туман. Какой-то старик спал прямо на обочине, выставив на обозрение живот в лепешках грязи, и храпел открытым ртом со сгнившими пеньками зубов. А может, этот человек вовсе и не был старым.

— Должно быть, окружающая обстановка действует.

— Соскучился по зеленым холмам Сан-Лабрадора?

— Нет, — сказал я и в следующее мгновение понял, что это действительно так. — А как ты насчет чего-нибудь посредине?

— Я — за. — Он засмеялся разряжающим напряжение смехом. Этого оказалось недостаточно, и он провел рукой по лицу. Побарабанил по приборной панели. Открыл окно и закрыл его и вытянул ноги, но удобного положения так и не нашел.

— А его грудь, — сказал я. — Думаешь, он это сам себе устроил?

— Смотрите, мол, сколь велико мое раскаяние? Явно хотел, чтобы именно так мы и подумали. Причащение болью. Дерьмо.