Александр Волков - Страшные немецкие сказки

Комментируя «Диковинную птицу», В. Гримм ссылался на идею запретной двери, но она, конечно же, не уникальна. В сборнике «Тысяча и одна ночь» (ночи 14–16) царевич проводит один год во дворце сорока невольниц, но, открыв запретную дверь, наказывается изгнанием и потерей глаза. Похожий сюжет есть в арабской версии «Семи мудрых мастеров», попавшей в Европу в 1184 г., и в «Великой хронике» бенедиктинца Матвея Парижского (1200–1259). У самих братьев запретная комната встречается в сказке «Верный Иоганн» (АТ 516) — там висит портрет красавицы, в которую влюбляется принц, — и в сказке «Дитя Марии» (АТ 710), где девочка, находящаяся в услужении у Богоматери, открывает дверь и видит Святую Троицу, за что изгоняется на землю, претерпевает ряд мучений и раскаивается перед лицом смерти на костре. Эта, безусловно, поздняя вариация на тему запретной двери вдохновлена немецкой легендой о святой Одиллии [344] Науменко А. Указ. соч. С. 358–360. .

Нас интересует не только сама комната, но и ее содержимое — расчлененные трупы и кровавая плаха.

В ранних итальянских сказках крови нет. У Базиле принцесса прислуживает людоедке (от людоедства там одно название), которая прячет в комнате трех своих дочерей в золотых платьях. Дочери мирно дремлют на тронах, как вдруг к ним вламывается принцесса. Катастрофических последствий ее проступок не имеет. В другом месте Базиле рассказывает сентиментальную повесть о маленькой девочке, проклятой феей и умершей от гребня, воткнувшегося в волосы. Мать скрывает тело дочери в хрустальном гробу за запертой дверью. На смертном одре она запрещает своему брату входить в комнату с гробом, но туда проникает его ревнивая жена. Именно этой мерзавке удается вытащить гребень, и она эксплуатирует ожившую девочку как рабыню, пока ту случайно не узнает дядя (в Южной Америке он понюхал бы ее ночную вазу).

Окровавленные трупы неожиданно всплывают в сказке Перро. Здесь нет ни похищения, ни обмана — рыцарь Синяя Борода, обладатель безупречных манер, завоевывает сердце младшей дочери из знатного семейства. Если бы Борода выкрал ее вместе с сестрами, сказку отнесли бы к типу 311, а так она получила номер АТ 312. Борода не колдун и не людоед. Убитые женщины на залитом кровью полу тайной комнаты — не более чем прихоть капризного мужа. Он их зарезал, вероятно, по той же причине, что и Симон де Кентервиль в повести О. Уайльда: они совершенно не умели готовить. Правда, ключик, который героиня роняет на пол, назван волшебным, но лишь для того, чтобы она не смогла отмыть кровавое пятнышко (яйцо у братьев Гримм тоже волшебное). Борода милостиво позволяет супруге помолиться перед смертью. Она посылает старшую сестру на башню следить за дорогой, по которой в последний момент приезжают братья девушек, закалывающие преступного зятя.

Тема страдающих жен, лишенных кулинарных талантов, и мужей-садистов весьма популярна (см., например, рассказ «Тысячи и одной ночи» о принцессе и развратном бедуине), но для нас она не слишком важна. А вот откуда у Перро взялась комната с трупами?

Синяя Борода — герой бретонского фольклора. Первым по времени его прототипом считается легендарный король Комор (Кономор) Проклятый, правивший в Бретани в VI в. История Комора, короля Бретани (графа Корнуолла), и его супруги Трифинии, дочери Героха, графа Ванна, рассказана во французских хрониках XV–XVII вв.

В самой красноречивой ее версии злой дух предрекает Комору смерть от руки его собственного сына. Поэтому Комор умерщвляет своих жен, узнав об их беременности. Комнаты в легенде нет. Молящуюся в часовне Трифинию предупреждают об опасности призраки убиенных женщин. Она убегает из замка мужа, рожает в пути мальчика и прячет его в дупле дерева. Комор настигает супругу и отрубает ей голову, но перед смертью она успевает послать весточку отцу. Можно ли усмотреть в отрубленной голове мотив расчленения? Нельзя. Мертвая голова — самостоятельный мотив бретонского фольклора. Вот и здесь труп Трифинии, поднятый на ноги святым Гильдасом, берет одной рукой младенца, а другой — свою голову и двигается к замку Комора. Под стенами замка Гильдас призывает хозяина принять обратно жену, «какой ее сделала твоя жестокость», и ребенка, «которого дали тебе Небеса». Комор упрямится. Он напуган пророчеством о сыне, а тут еще безголовая жена, от которой вкусного обеда уж точно не дождешься! Тогда святой забирает мальчика у матери и ставит его на землю. Осознав свою миссию, повзрослевший младенец хватает горсть земли и кидает ее в сторону замка со словами: «Да свершит Святая Троица правосудие!» Замок рушится, и только после этого Гильдас возвращает голову Трифинии на законное место [345] Спенс А. Легенды и рыцарские предания Бретани / Пер. А.Б. Давыдовой. М.: Центрполиграф, 2009. С. 143–147. .

Второй вероятный прототип Синей Бороды — достославный Жиль де Рэ (1404–1440) — фактически оправдан нынешними историками по той же причине, что и ведьмы, ставшие жертвами инквизиции: колдовства не существует. Если бы Жиля судили (или лечили) как сексуального маньяка, то есть психически больного человека, от наших современников он снисхождения не дождался бы. Но он был осужден как колдун, вызывавший демонов, а такие обвинения мигом рождают подозрения — а что, если имел место наговор или подлог? Здесь мы не будем разбирать аргументы обеих сторон [346] Если читателю интересно мнение автора, пожалуйста. Реальный Жиль был сатанистом, которого обрисовал Дюрталь, герой романа Ж.К… Гюисманса "Без дна" (1891). Этот образ эстетически безупречен, а значит, правдив. . В любом случае для авторов легенд, повлиявших на сказку, Жиль — совратитель и убийца малолетних детей, чьи трупы расчленялись и использовались в колдовских обрядах. Детские черепа и кости, найденные в подземелье его замка (ныне факт находки оспаривается), могли предварять собой кровавую комнату Бороды.

Но тогда Борода должен подобно огру охотиться за детьми, а не за женщинами. Французские ученые решили, что женщины заменили детей, поскольку сказка не может описывать сексуальное насилие над детьми. Можно подумать, она описывает изнасилования женщин! И над детьми, и над женщинами в сказках издеваются, но детей убивают реже. Детские трупы тоже расчленяют. Вот только расчленения эти происходят не в запретной комнате, а условно говоря, на кухне — трупы расчленяют, чтобы съесть. Помните, как Мелетинский соединял людоедство с эротическим насилием? Ему вторит О.И. Тогоева, изучавшая образ Синей Бороды: «Мотив поедания (в том числе и детей) в сказке бывает равнозначен сексуальному акту» [347] 347 Тогоева О.И. "Истинная правда": языки средневекового правосудия. М.: Наука, 2006. С. 182–221. . Отчего Проппу не пришла в голову столь блестящая мысль? Тут бы и «первобытные» мифы пригодились — в них и акты имеются, и поедания. Видать, цензура помешала…