Стивен Сейлор - Рим. Роман о древнем городе

К ритмичным восклицаниям ликторов добавился стук конских копыт, но потом и то и другое потонуло в реве толпы.

Коминий был одет в тунику, расшитую цветами, и плащ с золотым шитьем. На голове у него красовался лавровый венец, в левой руке он держал скипетр, увенчанный орлом. Колесницей правил его младший сын.

В память о вражеской крови, пролитой под его командованием, руки и лицо Коминия были ярко раскрашены киноварью. Проезжая мимо крыльца, консул воздел скипетр, приветствуя сенаторов, которые салютовали ему в ответ.

Следом за полководцем маршировали солдаты, воевавшие под его началом, и среди них самое почетное место по праву принадлежало герою сражения при Кориолах, старому другу Тита Гнею Марцию.

Из года в год, от битвы к битве Гней подтверждал репутацию бесстрашного бойца, но при Кориолах, где он был заместителем Коминия, совершенный им подвиг поднял его славу на новый уровень.

В критический момент осады защитники города отважно открыли ворота и устроили вылазку, выслав против римлян своих самых свирепых воинов. Последовало ужасающее кровопролитие. Однако Гней Марций не только не дрогнул, но, убивая врагов, прорубил путь к открытым воротам и в одиночку ворвался в город. Солдаты и граждане Кориол навалились на него со всех сторон, но сила Гнея казалась нечеловеческой, и остановить его было невозможно.

Усеяв землю вокруг себя трупами, он схватил факел и стал поджигать все, что могло гореть. Разгорелся пожар, столь сильный, что защитники отвлеклись и ворота остались без охраны. Римляне устремились в город, и началась массовая резня.

После сражения Коминий восславил героизм Гнея перед строем всей армии и подарил ему великолепного боевого коня со сбруей, достойной высшего военачальника. Кроме того, ему было предложено столько серебра, сколько он сможет унести, и десять пленников на выбор. Коня Гней принял с благодарностью, заявив, что такой скакун поможет ему лучше сражаться с врагами Рима. Пленника выбрал одного, самого отважного из сражавшихся с ним противников, и тут же освободил его. А от серебра отказался, заявив, что сделал не больше и не меньше, чем положено римскому солдату. Завоевание Кориол – само по себе награда, и большего ему не надо.

В тот день Гней Марций стал героем в глазах своих товарищей по оружию, и теперь, маршируя позади него, они вдруг начали нараспев твердить одно и то же слово: «Кориолан! Кориолан! Кориолан!» – почетный титул, которым его восхваляли как завоевателя Кориол.

Поскольку такой титул более подобало дать командующему, Тит подумал, что солдаты имеют в виду Коминия. Очевидно, тот подумал то же самое, потому что расплылся в широкой улыбке, повернулся кругом в колеснице навстречу воинской колонне и приветственно поднял скипетр. Но в следующий момент стало ясно, кому выкрикивают славу войска. Группа солдат, нарушив строй, устремилась вперед и подхватила Гнея Марция на плечи. Крики звучали еще громче: «Кориолан! Кориолан! Кориолан!»

Человек мелкий наверняка ощутил бы укол зависти, увидев, как подчиненному воздают почести, подобающие командиру. Но консул Коминий был не только военачальником, но и хитрым политиком. Его улыбка оказалась обращенной к Гнею Марцию, его воздетый скипетр стал салютом герою Кориол. А когда и толпа подхватила славословие, Коминий воспользовался моментом. Он подозвал солдат, которые несли на руках Гнея. Те рысцой побежали вперед, смеясь, как мальчишки, и водрузили своего товарища на колесницу рядом с командующим.

Среди зрителей нашлись люди, ошарашенные таким нарушением обычая. Тит слышал, как Публий Пинарий ахнул и пробормотал:

– Клянусь Гераклом, никто и никогда не видел подобной дерзости!

Но куда больше людей были воодушевлены увиденным и даже растроганы до слез, особенно когда Коминий тепло обнял Гнея, а потом положил его руку на скипетр рядом со своей собственной и высоко его поднял.

– Народ Рима, я представляю вам Гнея Марция, героя Кориол! Все приветствуйте Кориолана!

– Ко-ри-о-лан! – скандировали люди, и это имя разносилось эхом по Форуму, как раскаты грома.

Стоявший ступенькой выше Аппий Клавдий наклонился и сказал Титу на ухо:

– Я всегда знал, что этот твой друг сделает себе имя. И вот – сбылось: сегодня это имя выкрикивает весь Рим.

Клавдий выпрямился и, приложив чашечкой руки ко рту, присоединился к остальным:

– Кориолан! Все приветствуйте Кориолана!

– Значит, храм будет скоро освящен? – спросил Гней Марций.

Тит рассмеялся:

– Да, очень скоро. Любезно с твоей стороны справиться об этом, Гней. Или теперь мне следует называть тебя Кориоланом? Правда, мы оба знаем, что ты очень мало интересуешься храмами и еще меньше архитектурой как таковой. Мы теперь так редко видимся, что мне кажется, нам лучше говорить о том, что интересует нас обоих.

Они обедали в саду дома на Палатине, где Гней жил с матерью и женой. Накануне, вслед за празднованием триумфа, видные граждане устраивали приватные пиры. Еда была изысканной, и Тит съел так много, что думал, будто больше уже никогда не проголодается. Однако на следующий день его желудок снова был пуст, и он поймал себя на том, что очень хочет простой еды. А кроме того, очень хочет побыть в компании своего старого друга Гнея, посидеть с ним вместе подальше от толп незнакомцев и доброжелателей, которые окружали Гнея в предыдущий день с криками: «Да здравствует Кориолан!» И потому, когда Гней пригласил его на приватный ужин (отведать гороха и просяной каши его матери), Тит охотно согласился.

– Это верно. В последние годы наши пути разошлись, – сказал другу Гней. – Но возможно, скоро все изменится.

– Каким образом? Следует ли это понимать так, что я покину сенат, оставив невыполненными порученные мне строительные планы, и стану сражаться вместе с тобой? Должен сказать, на этом поприще у меня никогда не было особых успехов. В лучшем случае, наверное, я мог бы стать твоим копьеносцем или держать открытыми ворота вражеского города, пока ты устремляешься внутрь.

– Я имею в виду нечто совершенно противоположное. Это мне предстоит вторгнуться в твою область.

– В мои строительные планы?

– Нет, я имею в виду сенат.

– Что ты этим хочешь сказать?

Гней улыбнулся:

– Коминий обещал мне это вчера, после того, как пригласил в свою колесницу. Когда мы проезжали мимо всех этих ликующих людей, он прошептал мне на ухо: «Видишь, как они любят тебя, мой мальчик! Поразительно! Я никогда не видел ничего подобного! Такой человек, как ты, должен быть в сенате, где он сможет принести Риму еще больше пользы, чем принес при Кориолах. Я добьюсь такого назначения, и уже благодаря одному этому люди скажут, что мой год в качестве консула прошел не зря!»