Эдвард Резерфорд - Нью-Йорк

Но утром Мэри не рассказала о приключениях. Было ли дело в жаре, пережитом потрясении или в чем-то другом, ночью у нее началась лихорадка. К утру ее трясло, она горела. Миссис Мастер лично ухаживала за ней, заставляла пить и клала на лоб холодные компрессы.

– Не разговаривай, Мэри, – сказала она, когда та попыталась поблагодарить. – Мы только рады, что ты благополучно вернулась.

А потому Мэри не знала о поджогах и убийствах, которые продолжались в тот день по всему городу. Ей не было известно о том, что насилие охватило причал в Бруклине, где она побывала, и что на Ист-Ривер произошли многочисленные убийства. Только утром в четверг, когда жар спал и она почувствовала голод, ей рассказали, что прибыли наконец войска, что по мятежникам открыли огонь, а сам Грамерси-парк защитили гаубицами.

Ужасный Призывной бунт 1863 года подходил к концу.

Днем горничная принесла Мэри суп, села в изголовье и принялась рассказывать о том, что случилось в отсутствие Мэри: про то, как пропал мистер, а потом и миссис Мастер, и как та спасала приют, и как ее саму спасли мистер Мастер и абортистка мадам Рестелл. Новости были настолько удивительны, что Мэри села в постели.

– А с тобой-то что было? – спросила горничная.

– Со мной? – отозвалась Мэри. – О, ничего. Ничего особенного.

Успешная карьера Теодора Келлера за те восемь лет, что прошли с посещения Кони-Айленда, объяснялась преимущественно двумя обстоятельствами. Первое заключалось в том, что в конце лета ужасных бунтов он решил лично запечатлеть последние этапы Гражданской войны. Вторым было покровительство Фрэнка Мастера.

И тем не менее сейчас, теплым октябрьским днем накануне открытия важнейшей в его жизни выставки, в блистательной галерее у Астор-плейс, которую по случаю снял Мастер, он был готов рассориться со своим благодетелем.

– Вы все погубите! – гневно выкрикнул он.

– А я вам говорю, что поступить нужно именно так, – твердо возразил Мастер.

У них уже произошел один спор. Теодор был не против, когда Мастер предложил включить в экспозицию портрет Лили де Шанталь. Но когда покровитель предостерег его от показа фото мадам Рестелл, Теодор пришел в бешенство.

– Это один из лучших моих портретов! – вознегодовал он.

Портрет мадам Рестелл был шедевром. Он пришел к ней в дом, нашел огромное кресло с резным узором и усадил ее, как Клеопатру на трон. Ее бычье лицо воинственно обратилось к камере, ужасное, как у Минотавра. Даже лик генерала Гранта, рядом с которым был размещен ее портрет, рисковал слететь со стены.

– Тео, – сказал ему Фрэнк Мастер, – эта женщина приобрела столь дурную репутацию, что по соседству с ней не продать и участка земли – на Пятой авеню, между прочим! Никто не желает там жить. Если вы выставите ее портрет, то растеряете всех заказчиков.

С этим нехотя согласилась даже Хетти Мастер. Мадам же Рестелл рассвирепела, узнав, что выставка пройдет без нее.

А нынче Мастера волновали соображения политики.

– Будьте осторожны, Тео, – сказал он. – Я не хочу, чтобы вы навредили себе.

Его совет был, наверное, разумен, но Теодор плевать хотел на это и отказался от перестановок.

– Я передаю правду жизни, как всякий художник, – заявил он.

В этом смысле он приобрел неожиданного союзника – Хетти Мастер.

– Он совершенно прав, – сказала она мужу. – Пусть выставляет любые фотографии, какие хочет. За исключением, может быть, мадам Рестелл, – чуть нехотя добавила она.

Но в бешенство Теодора привело неожиданное послание от Мастера, которое прибыло сегодня, когда экспозиция была уже готова. Не помогло и личное прибытие покровителя в галерею. Совсем наоборот.

– Вы только подумайте! – проникновенно воскликнул Фрэнк. – Повесьте все три на одну стену. Босс Твид будет слева, Томас Наст – справа, а ниже – тот самый снимок городского суда. Или выше, если угодно, – сжалился он.

– Но в этих работах нет ничего интересного, – возразил Теодор.

Среди тысяч фотографий в его коллекции эти три безупречно отражали действительность, но не больше.

– Теодор, – произнес Мастер терпеливо, словно разговаривая с ребенком, – Босса Твида сегодня арестовали.

Если Таммани-холл умел делать деньги на Нью-Йорке, то про Босса Твида говорили, что он вознес тонкое искусство откатов на небывалые высоты. Не то чтобы он занимался чем-то мудреным. Совместно с Суини, членом комиссии по паркам, финдиректором Коннолли и мэром Оуки Холлом он сформировал шайку, ведавшую городскими подрядами. Но если раньше контракт на десять тысяч долларов прирастал еще одной-другой тысячей, то эта клика, благо подмяла под себя решительно все, ощутила свое право требовать много больше. И вот уже более десяти лет стоимости контрактов возрастали впятеро, вдесятеро и даже стократно. Затем подрядчику платили, щедро накидывая сверху, а колоссальный остаток делили между собой.

Самым выдающимся предприятием стало строительство здания суда за Сити-Холлом. Оно возводилось уже десять лет, и конца этому не было видно. В достроенном виде оно, несомненно, должно было стать одним из виднейших зданий в городе – настоящим дворцом в лучшем неоклассическом стиле. Но шайка не спешила завершать строительство, так как это архитектурное великолепие превратилось в золотую жилу. Наживались все – во всяком случае, все многочисленные друзья шайки. Скромные ремесленники, получившие там подряды, успели разбогатеть. Никто не знал, сколько миллионов вбухали в это здание: новый суд уже обошелся дороже, чем недавно приобретенная Аляска.

Однако пресса приступила к серьезным нападкам на шайку только два года назад. Но, начавшись, атака повелась двояко: «Нью-Йорк таймс» занялась словесной, а журнал «Харперс уикли» – карикатурной, в блистательном исполнении Томаса Наста.

Именно его карикатур Босс Твид боялся пуще всего. Он заявил, что читать-то его избиратели, может быть, и не умеют, но рисунки понятны всем. Он даже попытался подкупить Наста, предложив ему полмиллиона долларов. Но ничего не вышло. И вот наконец Босса Твида арестовали.

Теодор был не очень доволен портретом Твида, который изготовил пару лет назад. С его высоким покатым лбом и бородой тот мог сойти за любого тучного, солидного политика, хотя косой свет отчасти выявил в его лице агрессию и алчность. Фотосессия Наста понравилась Теодору гораздо больше. Они были примерно одного возраста, и оба происходили из немецких семей. У смышленого карикатуриста было удивительно гладкое, круглое лицо, которое он украсил пушистыми усами и стильной эспаньолкой. Но Теодор считал, что ему удалось передать и живой, насмешливый характер молодого человека.