Мелани Бенджамин - Жена авиатора

Наконец мы добрались до Муэтт – толпа гналась за нами, словно за беглыми преступниками, – и обнаружили, что скрыться невозможно. Разношерстная флотилия судов – прогулочных лодок, каноэ, рыболовных суденышек – покачивалась на воде, окружая нас. Их пассажиры столпились на палубах и даже в одном случае забрались на мачту, чтобы посмотреть на нас.

– Что будем делать? – Я обернулась, шмыгая носом и вытирая слезы.

– Жалко, что сейчас у нас нет самолета, – проворчал Чарльз, – нам надо переждать. Наверняка в конце концов появятся полицейские и заставят их убраться. Я запрошу помощь по радио, как только мы доберемся до нашего судна.

Какая-то женщина пробилась сквозь толпу и подбежала ко мне.

– Чарльз! – Прежде, чем я поняла, что происходит, она потянулась ко мне; Чарльз попытался встать между нами, но она обвила меня руками и сжала в крепком объятии.

– Ты, дорогая девочка, ты! Сделай так, чтобы он был счастлив и спокоен, слышишь? И пусть бог подарит тебе маленького Линди как можно скорее!

– Я… я… – Я извивалась в ее руках, стараясь вырваться; она была толстой и пахла свежими дрожжами, и ее сумка все время ударяла меня по шее.

– Пожалуйста, – сказал Чарльз, оттаскивая ее от меня, – пожалуйста, оставьте нас в покое. Мы ценим ваши добрые порывы, но сейчас нам хочется остаться одним.

Я шагнула на скользкую палубу нашего прогулочного судна, чудесным образом удержав покупки, хотя чуть не упала, больно ударившись коленками. Чарльз помог мне подняться и проводил на камбуз. Он взял у меня продукты, ничего не сказав про мои дрожащие руки и слезы, которые продолжали бежать из глаз, хотя я старалась смахнуть их.

Я ждала, что он успокоит меня, сожмет в своих объятиях и скажет что-нибудь нежное. Но вместо этого он посмотрел на свои часы.

– Постарайся, чтобы обед был на столе в восемнадцать тридцать, – сказал он и, нагнув голову, скрылся в нашей маленькой каюте, где у него был радиопередатчик. Через мгновение я услышала его спокойный голос, передающий сообщение. Снаружи по-прежнему раздавалось шарканье ног по настилу, возбужденные голоса, однако по непонятной причине никто не взобрался на борт нашего катера. Очевидно, все они собирались оставаться на суше, наблюдать и ждать. Я скрутила волосы в узел на затылке и побрызгала водой в лицо. Чарльз вернулся на камбуз, нагруженный книгами и картами; он разложил их на шатком столике, на котором я готовила, вернее, разогревала банку говяжьей тушенки на маленькой газовой горелке, и разломил батон черствого белого хлеба.

– Не давай им достать тебя, Энн, – сказал он, изучая страницу одной из книг и записывая на ней что-то, – не позволяй им заставить тебя плакать. Никогда не позволяй им брать верх.

– Я не знала, что мы на первой линии фронта.

– Да, мы на войне. Лично я – еще с Парижа. Мне жаль, что ты оказалась тоже в нее втянута. Но я благодарен судьбе, что больше не должен оставаться один.

– Ты рад?

– Да. – Он посмотрел на меня и улыбнулся; его улыбка сделала со мной то, что делали все его улыбки – такие редкие и такие драгоценные. Она заставила мое сердце воспарить, кожу ощутить внутренне тепло; она высушила мои слезы и придала смелости.

Так что я подала на стол обед в этом невозможном шатающемся камбузе, освещенном одной тусклой лампой, гипнотически раскачивающейся под потолком и бросающей длинные тени на наши лица.

После того как я убрала со стола, муж принялся учить меня, как летать. В процессе обучения я наклонилась вперед, чтобы лучше рассмотреть диаграмму двигателя, и потерлась лицом о рукав его свитера. С тихим вздохом он погладил мою щеку и прижал меня к себе, прежде чем продолжить обучение.

А в это время снаружи толпа продолжала нараспев скандировать наши имена – леденящие душу песнопения, которые рвали мне нервы.

И я поняла, что это цепи, скрепившие нас навечно. Не потеря колеса при взлете, не проведенная накануне ночь и даже не клятвы, которые мы произнесли, и обещания, которые мы дали в присутствии наших семей.

Нет, это был опыт преследуемых. Состояние двух животных, двух жертв, изо всех сил старающихся избавиться от тех, кто может причинить им вред, даже если желает добра.

Попутный ветер. Вертикальный стабилизирующий компонент. Продольная ось. Отклонение от курса.

Продолжать двигаться. Опустить глаза. Никогда не улыбаться. Никогда не перечить.

Список правил, которые я должны была выучить, становился больше с каждым днем. Но я одолела их все. Должна была это сделать. Без них я никогда бы не справилась с моей новой ролью жены летчика.

Октябрь 1929-го

Великая летчица, прежде чем зайти в комнату, помедлила в дверях. На ней был ее повседневный наряд – брюки, блузка и шарф, несмотря на то что это было официальное мероприятие. У нее были коротко подстриженные волосы пшеничного цвета и высокая, стройная фигура. Ее сходство с моим мужем бросалось в глаза и явно не было случайным.

– Странно, что она не изменила свое имя на Шарлотту, – пробормотала Кэрол Гуггенхайм, когда аудитория разразилась аплодисментами. Великая летчица улыбнулась, скромно наклонив голову, но я увидела торжество в ее глазах. В отличие от моего мужа, она наслаждалась вниманием аудитории.

– Она идет сюда, – прошептала я.

Чарльз, Кэрол, Гарри и я стояли посредине гостиной Гуггенхайма в Фаласе, их загородном имении, огромном нормандском замке, который я впервые увидела прошлым летом. Прием был устроен в нашу честь после последнего нашего перелета через всю страну. Только Гарри и Кэрол смогли убедить Чарльза посетить такой многолюдный вечер.

– Добро пожаловать обратно, сэр. – Великая летчица подняла руку к голове, по-военному четко приветствуя моего мужа, и просияла своей ослепительной улыбкой.

Чарльз, улыбаясь, пожал ей руку. Из угла комнаты сверкнула вспышка фотоаппарата, и Кэрол тут же шагнула вперед, чтобы защитить меня, и нахмурилась; она всегда напоминала мне молодую львицу, горячо защищающую своих детенышей – в данном случае меня с Чарльзом. Кэрол и Гарри всегда присматривали за нами, помогая отличить честолюбцев и карьеристов, которые хотели использовать нас, от тех, кто на самом деле старался помочь нам или хотел стать нашим другом. Их дом в заливе, окруженный просторами полей и лесов, стал для нас раем, в котором мы могли скрыться от прессы; мы были там желанными гостями в любое время, и нам не задавали никаких вопросов.

– Гарри, никакой съемки, – прошипела Кэрол, нервно глядя на Чарльза.

Но мой муж не выглядел напряженным; он казался спокойным, даже счастливым, дружески болтая с Великой летчицей.

Гарри отхлебнул шампанского и пожал плечами.

– Я не могу обыскивать всех, ты же знаешь. Но я поговорю с этим парнем.