Мелани Бенджамин - Жена авиатора

Мы жили в состоянии самой обыкновенной осады с самого дня рождения нашего сына. Даже еще раньше. Мне пришлось рожать его здесь, в Некст Дей Хилл. В моей комнате была устроена акушерская палата, потому что мы не могли рисковать и ехать в больницу; было слишком много возможностей подкупить медицинский персонал, чтобы они пропустили репортеров и фотографов в родильную палату.

Но теперь незнакомые люди стали появляться около наших дверей – приходили просто так, словно мы их приглашали!

Я уже так долго сама не отпирала дверь, что не была уверена, что помню, как это делать. Мы платили частным детективам, чтобы они оберегали нас, а в глубине подъездной аллеи находился полицейский пост. Но, несмотря на все предосторожности, люди иногда перебирались через соседскую ограду. Это были репортеры и фотографы, имевшие простое задание – поймать в объектив Чарльза-младшего. Но были и другие – те, кого депрессия лишила работы, и они почему-то считали, что мы можем им помочь.

Какой-то мужчина утверждал, что должен дотронуться до ребенка, чтобы излечиться от рака. Одна женщина клялась, что ее собственный ребенок был украден сразу после рождения, что она уверена, что это сделали мы, и что Чарли ее малыш. Бесчисленные ясновидцы требовали, чтобы им показали ладонь Чарли, хотели дотронуться до его головки или посмотреть его астрологическую карту. Большинство были просто несчастными людьми, искавшими помощи. Но были и другие.

Среди тысяч поздравительных открыток попадались просьбы о деньгах; письма со следами слез, рассказывавшие о несчастьях и потерях. Просьбы иногда сопровождались угрозами похитить нашего ребенка и потребовать за него выкуп. Хотя Чарльз и старался скрыть от меня такие письма, я была уверена, что уже не одного человека с оружием задерживали полицейские, дежурившие около нашего дома. По мере того как настроения в стране становились все более мрачными, чувство недовольства, первые признаки которого я уловила в комнате ожидания конторы Элизабет, обратилось на нас – первую пару воздуха. Мы знамениты и успешны; то, что два года назад все американцы праздновали, теперь стало для них источником гнева и негодования. Качества, которые принесли Чарльзу такое шумное признание: его стоицизм, упорное стремление к совершенству, его способность подниматься выше обыденных деталей жизни – теперь критиковали и осмеивали в прессе.

– Чего еще они от меня хотят? – проворчал как-то Чарльз, показывая мне газетный заголовок, гласивший: «Что сделал Линдберг для нас за последнее время?»

Теперь оказалось, что они хотят забрать его счастье. И главную его составляющую – его ребенка.

– Я уверен, ничего страшного, но, пожалуйста, держи ребенка в доме, просто из осторожности.

Чарльз проговорил это тем спокойным тоном, которым когда-то сообщил мне во время нашего первого полета, что мы потеряли колесо.

Я, должно быть, не смогла скрыть свое беспокойство, потому что его черты смягчились, в уголках глаз появились морщинки, и он улыбнулся нежно и тепло только нам двоим – мне и малышу.

– Все будет в порядке, Энн. Не огорчайся. Ты ведь знаешь, я всегда смогу защитить вас. Пойду и разберусь со всеми, поговорю, и в конце концов они оставят нас в покое. Теперь ты видишь, что этот полет больше нельзя откладывать? Понимаешь, как он важен? Он отвлечет внимание от ребенка и снова сфокусирует его на нас. Мы сможем все выдержать. Маленький Чарли – нет.

– Да, но… Чарльз! Именно поэтому я и боюсь оставлять его! Вдруг что-нибудь случится, когда нас не будет рядом? Когда ни я, ни ты не сможем защитить его?

Я кивком указала на револьвер в его нагрудном кармане.

– Мы наймем еще детективов, и полиция усилит охрану. Я все уже спланировал. Мы не можем все время жить в страхе, Энн. Ты это понимаешь?

Он тревожно вглядывался в мое лицо, проверяя меня, как всегда. И я дрогнула.

Я кивнула, не в силах подавить вздох, и чтобы заглушить его, пришлось прижаться к груди Чарльза. Когда я почувствовала, как его сильные руки неловко обвились вокруг меня, улыбнулась ему ясной понимающей улыбкой – той самой беззаботной улыбкой, которой я всегда улыбалась фотографам.

Малыш помахал Чарльзу и сказал «пока!» так счастливо, что мое сердце чуть не раскололось на части. Вслед за мамой, отцом и Кон через застекленные створчатые двери я направилась в отцовский кабинет. Чарльз вышел, чтобы совершить обход дома и окрестностей. Джонсон последовал за ним на расстоянии нескольких шагов. Я не могла не улыбнуться при виде садовника с лопатой в руках в качестве средства защиты от злоумышленников.

Несколько слуг оказались вместе с нами в кабинете; Вайолет Шарп, одна из горничных, вдруг запричитала: «О, бедный малыш!» – и заплакала.

Кон, округлив глаза, отправилась ее успокаивать. Вайолет всегда была весьма экспансивна.

– Шшшш, – прошептала я Чарли, лепетавшему счастливую младенческую чепуху, сидя у меня на руках, – все в порядке. Папочка позаботится о тебе. – Но я не могла заставить себя не думать о том, что может случиться, когда Чарльза не будет здесь, даже при наличии полицейских, дежуривших около дома.

– Энн, дорогая.

Я обернулась. Мама смотрела на меня, и в ее глазах отражалось волнение.

– Я останусь дома с малышом и Бетти, – сказала она твердо, – я изменю свои планы. Это тебе поможет?

Я кивнула. Я была так ей благодарна, что мне захотелось сделать для нее что-то необыкновенное и замечательное. Но я могла только улыбнуться ей сквозь слезы поверх головки моего сынишки.

Я вспомнила о своем детстве, обо всех моментах, когда скучала по ней, обо всех случаях, когда недоумевала, почему ей надо исчезать из дома так поздно на какие-то встречи. Это нельзя было сравнить с моим теперешним состоянием. Но я скучала по своей маме, как скучают все дети.

Теперь я спрашивала себя: а скучала ли она по мне? Все эти годы скучала ли она по своим детям, вынужденно ли она занималась всей это деятельностью рядом со своим мужем? И не пыталась ли она теперь наверстать потерянное?

Я улыбнулась ей понимающе, благодарная за то, что уже достаточно взрослая, чтобы получить второй шанс простить и понять ее как женщина и мать. Я поцеловала малыша в макушку его нежной пахнущей молоком головки; от него пахло мылом «Айвори» и теплой фланелью. И прошептала молитву за его всепрощение.

Потому что теперь могла лишь смотреть вперед и ждать дня, когда он станет достаточно взрослым, чтобы подарить мне его.

– Энн, Энн, прыгай!

Вода, грязная, пенящаяся, отвратительная, хлынула на меня. Мы находились в нашем самолете; на одно мгновение он завис над рекой Янцзы, готовый коснуться воды. В следующую минуту самолет сделал крен в одну сторону, и вода хлынула, замуровывая нас внутри, как в гробнице. Скорее с любопытством, чем со страхом, я подумала: «Сейчас мы утонем». Никогда не предполагала, что придется умереть именно так.