Мелани Бенджамин - Жена авиатора

Я отворачиваюсь и не могу видеть его лицо, когда он шепчет:

– Я никогда не хотел причинить тебе боль, Энн. Разве я это сделал?

– Да, сделал! – Я поворачиваюсь к нему, готовая продолжать, но он прерывает меня:

– Нет. Не сейчас, а тогда. Еще тогда, в тридцать втором. Ребенок.

Удар, как всегда, прямо в сердце, но не такой разрушительный, как раньше. Время, как все говорили мне тогда, смягчает боль.

– Ты? Что ты имеешь в виду, говоря, что ты нанес мне удар? Чарльз, разве ты не помнишь – они нашли человека, который…

– Нет. Это был я. Это всегда был я.

Напрягшись каждым мускулом под натиском воспоминаний, я жду. Это конец? Это все?

Но он начинает хрипло дышать, потом дыхание становится ровнее. И я понимаю, что он опять погрузился в сон.

Март 1932-го

– Бетти, как ты думаешь, стоит его купать сегодня?

– Не знаю. Он все еще шмыгает носом, миссис Линдберг. Думаю, нет.

– Ты, как всегда, права, Бетти.

Я улыбнулась ей, она просияла и на мгновение стала похожа на молоденькую девчонку. Хорошенькая рыжеволосая улыбчивая Бетти Гоу обладала таким авторитетом в детской, что я остро ощущала разницу в нашем возрасте. Мне было всего двадцать пять, а ей уже двадцать девять. Поэтому я всегда чувствовала, что наши роли должны поменяться, что ей следует быть матерью, а мне служанкой. Она знала гораздо больше, чем я.

– Я думаю, надо просто переодеть его, надеть новую ночную рубашку, – я вздрогнула от вопросительной интонации в моем голосе, – я буду внизу, надо проследить за приготовлением обеда для полковника. Я вернусь перед тем, как вы уложите его в кроватку. Надо было захватить для него больше одежды. Жду не дождусь, когда мы перевезем все вещи.

Я оглядела просторную детскую, заново покрашенную и оклеенную обоями – единственную комнату в нашем новом доме, которая была полностью меблирована. До сих пор мы приезжали сюда только на уик-энды без Бетти; нас было только трое, я играла роль матери семейства и сама заботилась о малыше, зная, что вряд ли успею принести так уж много вреда, потому что наступит понедельник, приедет Бетти и наведет порядок.

Но когда Чарли проснулся в прошлый понедельник, хлюпая носом и в лихорадочном состоянии, я решила остаться, пока ему не станет лучше. Сегодня – в среду утром, я позвонила в Некст Дей Хилл и попросила Бетти приехать, потому что сама не очень хорошо себя чувствовала. Ухаживать за больным ребенком оказалось более хлопотно, чем я предполагала, и я сильно переживала из-за своей неопытности. Короче говоря, я нуждалась в ее помощи, особенно с тех пор, как Чарльз, по обыкновению, утром уехал в город.

– Спасибо, что приехали, – снова сказала я Бетти, – надеюсь, у вас не было никаких планов на сегодняшний вечер?

– Мы с Редом собирались в кино, но я позвонила ему и сказала, что не смогу пойти, и ему пришлось смириться с этим.

И она весело подмигнула мне. Я мысленно позавидовала ей. Мы с Чарльзом были женаты уже почти три года, но я до сих пор не была в нем уверена.

С ребенком на руках, спокойная, собранная, Бетти не производила впечатления влюбленной женщины, и я горячо надеялась, что так оно и есть. Ее бойфренд, Ред Джонсон, был достаточно симпатичным. Но я так сильно рассчитывала на Бетти, что не хотела, чтобы она выходила замуж и покидала нас.

– И он разозлился? – Я ненавидела совать нос в чужие дела, но у нас с Бетти обычно было так мало общих тем для разговора, помимо ребенка.

– Ничего, переживет, – ответила она насмешливо, – он знает, что наш Чарли у меня на первом месте.

Я улыбнулась, несмотря на то что была поражена. Я была мамой ребенка, но не могла и подумать о том, чтобы сказать Чарльзу что-либо подобное.

– Ну что ж, хорошо, – проговорила я, внезапно почувствовав смущение. Я оказалась чересчур любопытной, – пойду посмотрю за приготовлением обеда.

Бетти кивнула и поднесла ко мне маленького Чарли. Его нос был заложен, и он шумно дышал ртом. Однако он не вел себя как больной ребенок. Он улыбнулся и помахал мне ручкой, прежде чем Бетти забрала его, чтобы поменять подгузники.

Прошло пять месяцев со времени смерти папы. Пять месяцев горя на поверхности, но совершенного удовлетворения в глубине души, поскольку наконец после двух лет отсрочек, вызванных спорами Чарльза сначала с одним архитектором, потом с другим, наш дом около Хопвелла, Нью-Джерси, в шестидесяти милях от Манхэттена, был полностью готов. Отложив все планы о будущих полетах, я полностью отдалась радости материнства. Я чуть не душила своего сынишку поцелуями и проводила все дни в детской, занимаясь вязанием или штопкой. Малыш весело играл у моих ног, а Бетти суетилась рядом со своей шотландской расторопностью и юмором. Я его баловала и радовалась этому. Имела на это право, потому что ждала еще одного ребенка. Скоро маленький Чарли получит братишку или сестренку для игр, и мое внимание будет обращено не только на него одного. Поэтому я щедро одаривала его им теперь.

Конечно, я тосковала по отцу. Но, полностью поглощенная заботами о собственном семействе, тосковала по нему меньше. Мой отец умер, а я ожидала новую жизнь. Разве это не было естественным ходом событий?

Я хотела заботиться о маме, но она не позволяла мне этого. Ее здоровье было на редкость хорошим; она без сожаления покинула свою квартиру в Вашингтоне.

– Это убило его, – сказала она прямо в тот день, когда навсегда переехала в Некст Дей Хилл. – Вашингтон. Политика. Он не имел к этому склонности, но не мог отказаться.

– Что ты будешь делать? – Я не могла представить будущего мамы без отца, так слаженно они всегда трудились вместе над одной общей целью – его карьерой. У нее было так много энергии, так много решительности. Куда же ей девать их теперь?

– Не переживай за меня, – ответила она довольно загадочно, – лучше переживай за своего мужа.

– Чарльз? Почему я должна переживать за него? Из всех людей на земле Чарльз меньше всего нуждается, чтобы за него волновались.

– Всё меняется, и мир тоже. Ты меняешься. Даже если ты этого пока не осознаешь.

– Что за странная мысль! Я такая же, как всегда – простая старушка Энн, – и рассмеялась, любуясь собственным отражением в зеркале, и погладила себя по животу.

Еще не было заметно, но скоро, я знала, я снова стану пышкой.

– Нет, не такая. Ты мать, а не только жена. Это большая разница, но я не уверена, что твой муж когда-нибудь это поймет. Мой так и не понял.

Я с недоумением посмотрела на маму – удивительно мудрую женщину. Почему она не была такой честной и откровенной, когда я росла? Тогда ее внутренняя жизнь была скрыта не только от остального мира, но и от ее детей. Единственное, что я всегда могла наблюдать, – это безупречность ее брака, в сияющей поверхности которого мои собственные сомнения и страхи отражались в стократном увеличении. Только папе разрешалось ошибаться; его любили, к его ошибкам относились снисходительно, и мама, улыбаясь, утешала и успокаивала его.