Мелани Бенджамин - Жена авиатора

Только комната моего ребенка оставалась нетронутой после той первой безумной ночи. Тонкий слой пыли покрыл все поверхности. Я приходила туда один раз в день, когда мальчика обычно укладывали в кроватку. Это была уже выработавшаяся привычка, и я не отказалась от нее. Мне казалось, что если я перестану приходить, то надежда будет потеряна навсегда.

К моему удивлению, меня не огорчал царивший в доме хаос. Постоянная активность означала надежду – все эти люди работали, чтобы вернуть домой моего Чарли, потому, что верили и надеялись.

Тянулись дни, и в окрестностях моего дома творились все более странные вещи; даже не выходя наружу, я знала, что в конце подъездной аллеи продают фотографии моего пропавшего сына в качестве сувениров. Самолеты пролетали низко над головой, полные любопытных зрителей и зевак. Эти полеты были организованы с ближайшего летного поля.

Но ничто не могло подготовить меня к газетному заголовку, который я увидела одним промозглым днем, когда редкие снежинки несмело кружились и падали за окном. «Отвергнутая сестра подозревается в похищении ребенка Линдбергов. Почему мисс Морроу не утешает миссис Линдберг?» Рядом была помещена фотография Элизабет многолетней давности, на которой она хмурилась, что было совершенно для нее нехарактерно. Типографская краска на фото была такой темной, что лицо казалось мрачным и даже злобным.

О, Элизабет! Каким образом ее втащили в мой кошмар? Внезапно все эти месяцы отступили назад; я забыла наши сложные отношения, забыла, какой раздраженной она была все это время. Вместо этого я вспомнила свою прежнюю сестру, которая с удовольствием веселилась вместе со мной, успокаивала меня, приводя в то солнечное состояние, которое всегда было ей присуще. Именно она заставила меня настоять на том, чтобы подать документы в Вассар, а не в Смит. Именно она, когда мне было десять лет и я хотела вылить лимонный сок на свои волосы, чтобы они стали такими же золотистыми, как у нее, убедила меня, что каштановые волосы красивее, чем белокурые.

Все считали, что именно она должна выйти замуж за героя, а не я. И теперь мне обязательно нужно было сказать ей, что я поняла, почему она этого не сделала. Я направилась к телефону в парадном холле, но, очутившись перед ним, заколебалась. Я не могла заставить себя поднять трубку. К счастью, мама выбрала этот момент, чтобы выйти из-за угла со стопкой одеял в руках.

– Мама, как ты думаешь, могла бы Элизабет приехать? Достаточно ли у нее сил, чтобы вынести все это?

– Ты видела газету.

Это не был вопрос, я только сейчас заметила, что все еще держу ее в руках.

– Да. Но не по этой причине. Я скучаю по ней и хочу, чтобы она была рядом. Она нужна мне.

Мама положила одеяла на скамейку, а сама опустилась рядом. Она стала тереть глаза и терла их, пока они не покраснели и морщины вокруг них не стали еще глубже. Внезапно я поняла, какой эгоистичной была. Так много человеческих жизней – не только моя – были втянуты в круговорот этих событий.

– Энн, я знаю, что между вами что-то произошло. Я никогда не спрашивала, что именно.

Я молчала. Что я могла ей ответить?

– Поэтому я думаю, что ты первая должна ей позвонить. Хорошо?

– Но, мама, я…

Но пока я протестовала, мама уже набирала номер. Потом она протянула мне трубку.

– Некст Дей Хилл, – ответил настороженный голос. Голос Вайолет Шарп.

– Это Энн.

– О господи! – И со странным всхлипом она передала трубку Элизабет.

– Энн? Есть какие-то новости? – в голосе Элизабет послышалась паника.

– Нет, никаких. Я только хотела… я хочу попросить тебя приехать и побыть немного у нас. Побыть со мной, если ты не возражаешь. Какое-то время.

– Энн! Моя бедная дорогая девочка! Конечно, я немедленно приеду.

– Ты не против? После всего…

– Энн, перестань.

– Я скучала по тебе.

– Я тоже скучала по тебе, дорогая. Я приеду, как только смогу.

– Спасибо. – Я перешла на шепот, как будто мама могла услышать и понять, почему мы так отдалились друг от друга.

– А теперь пойди и поспи, Энн.

– Перестань говорить, что мне надо делать, – запротестовала я так же упрямо, как тогда, когда мне было десять, а ей двенадцать.

– Никогда!

Я услышала, как она смеется. И годы, и расстояния между нами куда-то исчезли.

Мама взяла у меня телефон и повесила его на стену.

– Моя девочка, тебе надо отдохнуть. Ты ужасно выглядишь. Куда уехал Чарльз?

Я покачала головой.

– Он не говорит мне. Ему звонят в любое время, он встречается поздно ночью с людьми, которых мне не показывает. У него… у него тяжелый период.

Полковник Шварцкопф был так же почтителен, как и раньше, никогда не возражал Чарльзу публично или в прессе, но больше не спрашивал у него разрешения, когда что-то предпринимал. Полковник проводил подробные расспросы наших слуг каждый день и больше не скрывал их от Чарльза. Его также интересовала прислуга из Некст Дей Хилл, в частности, Вайолет Шарп. Мама была очень огорчена этими расспросами; ей хотелось защитить Вайолет, потому что девушка была слишком наивна и впечатлительна. Мне нравилась Вайолет. Да, время от времени у нее случались истерики, но она всегда была приветливой и преданной и со слезами счастья принимала любой знак внимания – будь то подарок, или поощрительная премия, или просто внеочередной выходной.

Но я не могла забыть, что именно она ответила на мой телефонный звонок, когда я звонила и просила Бетти приехать в тот ужасный вторник. Вайолет была самым подходящим человеком, чтобы предупредить кого-нибудь об изменении наших планов. Чарльз был вне себя оттого, что его авторитет поставлен под сомнение. Он никогда бы не подумал, что именно я была ответственна за это. Хотя если бы он задал мне такой вопрос, я не стала бы отрицать. Но он ничего не спрашивал. Возможно, просто не хотел знать.

Гнев, однако, не мог скрыть его огорчения. Я делала вид, что не замечаю теней усталости у него под глазами и то, как на нем висела одежда.

В это утро Чарльз пробормотал что-то насчет новой информации и отправился на встречу с еще одним осведомителем. Я взглянула на него с надеждой и сказала, что верю в него, как делала каждый день после пропажи нашего ребенка. Потом направилась в холодную пустую детскую и стала смотреть из окна, как Чарльз завел машину и с ревом промчался по подъездной аллее, а все полисмены вытянулись в приветствии.

В такие моменты, как этот, мне не хватало веры в моего мужа почти так же, как моего ребенка.

– Поднимись наверх, – снова настойчиво проговорила мама, беря из моих рук газету с ужасным заголовком, – и отдохни. Тебе надо заботиться о ребенке, которого ты носишь.

Я кивнула. Как же я устала от людей, говоривших, что мне надо делать! Но все же я поднялась наверх, собираясь не отдыхать, а сделать кое-какие заметки. В последние недели я снова начала писать стихи. Мрачные, безнадежные стихи. Стихи потерь и отчаяния; сонеты нависшего горя. Я молилась, что когда-нибудь, через много лет, найду их и рассмеюсь над их абсурдностью.