Мелани Бенджамин - Жена авиатора

Конечно, он был не прав, хотя никогда впоследствии не признавал этого. Но реакция на мое эссе – более пяти тысяч слов, изданное отдельной брошюрой, – была наиболее отрицательной именно в литературном сообществе, в которое я всегда так стремилась. Мечтательные молодые люди моей юности теперь стали издателями, редакторами и критиками. Некоторые из них написали мне лично, спрашивая, как такая светлая личность, как я, могла пойти на поводу у такого исчадия зла, как мой муж.

Из Смита мне также написали, прося не упоминать нигде о том, что я его выпускница. Пращи и стрелы, пули и гранаты. Я чувствовала себя атакованной со всех сторон. Я полностью не понимала, что такого сделала, знала только причину своего поступка, и эта причина теперь стала казаться недостаточной в отрезвляющем свете последствий этой публикации. Я была обижена и возмущена. Сначала я нашла утешение в своей новорожденной дочке, очаровательной крошке, спрятанной от всего мира в нашем доме. Но целую неделю я находила в себе силы сказать лишь «доброе утро» или «добрый вечер» Чарльзу, который стал раздражающе нежным и ласковым и впервые с начала нашего брака по несколько раз в день спрашивал, что может делать для меня.

Да и разговоры, которые я вела сама с собой, были бесконечными и все менее утешительными.

Так что к 1941 году оба Линдберга были ненавидимы обществом в равной степени. Ну что ж, теперь мои поступки хотя бы считались столь же важными, как поступки моего мужа. Наш телефон, не внесенный в телефонную книгу, звонил и звонил, и каждый раз, когда я поднимала трубку, оттуда неслись слова ненависти. Часто выраженные коряво и бессвязно. Но злоба и ненависть иногда даже не требует слов, чтобы быть понятными.

Джон приходил из школы с дрожащим подбородком, не понимая, почему его отца называют предателем. Лэнд однажды явилсяь домой с подбитым глазом, защищая честь отца. Новорожденная Энн-младшая, называемая домашними Энси, была единственной, кого не коснулась тревога, царившая в нашем семействе. Уже почти год ее счастливое агуканье и смешные словечки были бальзамом на мою израненную душу. Мне нравилось бродить по комнатам, держа ее на руках, как будто она была талисманом против всех несчастий.

В сентябре 1941 года, всего лишь через пару месяцев после пугающего митинга на Мэдисон-сквер-гарден, Чарльз произнес еще одну речь, на этот раз в Де Муане, штат Айова; я просила его не делать этого. Я знала, что ему станут припоминать именно эту речь, несмотря на сотни других, которые он произносил в те времена, когда весь мир лежал у его ног.

Только что затонул Гриер; люди в стране еще больше склонялись к неизбежности войны. Многие из тех, кто сначала поддерживали Чарльза, набросились на него; толпы стали меньше, но состояли теперь поровну из его сторонников и противников. Это было ужасное время, когда, казалось, страна балансирует на краю пропасти, зная, что скоро, слишком скоро, мы все будем сброшены туда. В то лето платья стали ярче, они были кричащими, чего я давно не могла припомнить. Ритмы песен стали более быстрыми, люди смеялись громче, как будто старались заглушить звуки пушек за океаном. Чарльз знал, что должен привести свои самые исчерпывающие, обоснованные аргументы; нельзя оставлять ни одного вопроса без ответа, даже самого болезненного.

Он начал речь, перечислив три силы, которые, по его мнению, агитировали за войну: англичан, по вполне очевидному желанию выжить, администрацию Рузвельта, которая хотела использовать войну, чтобы увеличить свою власть.

– Нетрудно понять, почему евреи хотят свергнуть нацистскую Германию, – продолжал он, переходя к третьей силе, и я почувствовала, как напрягся мой желудок. Сидя в крошечной гостиной дома, который мы снимали на Марта Вайнъярд – пришлось покинуть Лонг-Айленд, где мы больше не могли гулять по берегу океана, поскольку на нас со всех сторон сыпались оскорбления, я слушала мужа по радио. Его голос был твердым и уверенным.

Прочитав наброски его речи, я умоляла его переписать ее.

– Ты заходишь слишком далеко. Хочешь, чтобы все считали тебя антисемитом? Но ведь это неправда. – Или правда? – захотелось мне спросить, но язык не повернулся.

– Ерунда.

– Чарльз, только упомянув о евреях, ты поставишь себя на одну доску с Гитлером и нацистами. Ты не понимаешь, что сейчас творится. Тебя обвинят в пропаганде антисемитизма. Послушай меня! Хотя бы один раз послушай то, что я говорю, – ты не представляешь, какими будут последствия.

Он покачал головой. Он настолько был захвачен своей миссией, что больше не нуждался в команде. Он снова устремился в одиночный полет, прямо в водоворот истории.

– Самая большая опасность для этой страны заключается в ее огромной собственности и влиянии нашего кино, прессы радио и правительства, – продолжал он свою речь по радио, говоря о евреях, – мы не можем позволить страстям и предрассудкам другого народа привести нашу страну к краху.

Другой народ. Евреи – вот кто для моего мужа был другим народом. Не таким, как он. Даже если он не имел этого в виду, понять его можно было именно так, и теперь уже было слишком поздно. Я тут же подумала о Гарри Гуггенхайме, нашем преданном друге и прекрасном человеке.

Он уже год назад перестал отвечать на наши телефонные звонки.

Я выключила радио, слишком взволнованная, чтобы слушать дальше. Внезапно я вспомнила о детях и вскочила. Где они? Я страстно захотела прижать их к себе и почувствовать, что они в безопасности. После того как я убедилась, что мальчики спокойно играют в своей комнате, а Энси мирно спит в кроватке, я заперла двери и захлопнула окна, как будто стараясь защититься от несчастья.

Но имело ли это несчастье вид высокого мужчины с ясными глазами и непоколебимым чувством собственной правоты, я еще не решила.

Общественное негодование после речи Чарльза было таким сильным, что его сторонники почти разбежалась. Вообще-то это уже не имело особого значения. Вскоре произошло событие, которое было более важным, чем даже речь моего мужа. В один страшный день газеты вышли с заголовками, более истеричными, чем после его перелета через Атлантику и после похищения нашего сына.

Пёрл-Харбор. Когда мы собрались у радиоприемника, Чарльз мог только выразить удивление, что у японцев есть авиация такого дальнего действия. Мир сразу же стал другим. Первый американский комитет был расформирован после того, как Чарльз призвал всех американцев объединиться, невзирая на прошлые разногласия; он признал, что на нашу страну произведено нападение и, естественно, следует ответить ударом на удар.

Потом он позвонил в Белый дом и сказал, что готов явиться на службу, даже признал в разговоре с секретарем, который отвечал ему по телефону, что его недавние политические взгляды могут вызвать осложнения, – горькая пилюля, которую ему пришлось проглотить, но сделал это мужественно, как делал все остальное. Однако, сказал Чарльз, он надеется, что разногласия будут забыты ради блага страны.