Бен Кейн - Ганнибал. Кровавые поля

«Может быть, мне следовало сбежать с Ганноном, – подумала Аврелия, – оставить прежнюю жизнь и начать новую…» Однако эти фантазии продлились всего несколько мгновений. Ее бы замучила совесть. Девушка не могла допустить, чтобы Фанес сделал ее родителей нищими. У нее снова перехватило горло. Она бы не смогла жить дальше, если бы такое случилось. Ведь частично она в этом виновата. Если бы она не стала подслушивать и ее бы не поймали, то Атия сумела бы сделать нужные выплаты неразборчивому в средствах ростовщику. Перестань, сказала она себе. Все споры сейчас не имеют ни малейшего смысла. Если б не появился Луций, ей бы нашли другого мужа. Но как же это несправедливо!

Однако у нее оставалось некоторое утешение, если это можно так назвать. Мать сказала ей, что, если Аврелия забеременеет, Луций перестанет заниматься с ней любовью. Как и в тот период, пока она будет кормить ребенка грудью.

– Если тебе не нравится этот брак, тебе следует поскорее родить ребенка. Как только ты дашь ему хотя бы одного сына, он оставит тебя в покое, если ты того пожелаешь.

Аврелия не могла представить, как она будет рожать ребенка, не говоря уже о нескольких. Нет, она никогда не мечтала о детях, хотя знала, что многие девушки хотели именно такой судьбы. Будь у нее выбор, она бы скакала на лошади и тренировалась с мечом в руках – это нравилось ей куда больше, чем растить детей. Но женщинам запрещалось и то, и другое, и Аврелия понимала, что ей лучше забыть, как Квинт учил ее верховой езде и владению мечом. Она никогда не сможет этим заниматься, и они больше не будут бродить по лесам вместе с Квинтом и Ганноном…

– Когда у тебя будет три ребенка, никто не станет возражать, если ты заведешь себе любовника, но постараешься вести себя осмотрительно, – сказала ей Атия.

«Ганнон мог бы стать моим любовником, – с горечью подумала Аврелия, – не будь он врагом Рима». Если верить всем остальным, то карфагеняне – она отказывалась называть их гуггами – абсолютные дикари. Аврелия знала только Ганнона, а он совсем не походил на дикаря. Как и Суни. И она не сомневалась, что их семьи были цивилизованными. Пожалуй, только Квинт мог понять ее чувства к Ганнону – несмотря на все, они с карфагенянином стали друзьями, – но она сомневалась, что ее брат одобрил бы ее выбор. Так что до конца дней ей придется держать свои чувства к Ганнону в тайне.

Аврелия вдруг поняла, что отец Луция уже некоторое время что-то говорит. Он сожалел, что ее отец и брат не могут присутствовать на свадьбе, выражал уважение Атии и Марциалу, который заменял Фабриция, и благодарил богов за благоприятные знамения – жрецы объявили о них утром. Во рту у Аврелии пересохло, когда он повернулся и подмигнул Луцию.

– Ну, а теперь близится самая главная часть церемонии.

– Встань. – Атия оказалась рядом с дочерью.

Аврелия повиновалась. Мать объясняла ей, что должно произойти, но сердце снова отчаянно забилось у нее в груди. Никогда прежде объятия матери не казались ей такими нежными и нужными, когда Луций встал и громко сказал:

– Я здесь, чтобы предъявить права на свою жену.

Тут же раздались громкие одобрительные крики, свист и сексуальные намеки со стороны гостей.

– Ты ее не получишь, – заявила Атия.

Аврелии отчаянно захотелось, чтобы так и было, но она прекрасно понимала, что происходящее – лишь часть ритуала.

Луций взял Аврелию за руку.

– Она моя жена, и я ее требую.

Вопли и пожелания веселой ночи стали еще громче. Луций потянул Аврелию к себе. Ей вдруг стало страшно, и она обхватила мать свободной рукой, как ребенок, который не хочет идти к наставнику. Луций заметно удивился, и на его лице появилось раздражение. Он потянул сильнее.

– Отпусти меня! – прошипела Атия ей на ухо. – Ты позоришь себя и нашу семью.

Аврелия прекратила сопротивление и позволила Луцию себя увести. Они прошли через атриум к входной двери, где их ждали рабы с зажженными факелами. Там также находились два маленьких мальчика. Первый подбежал к ней и взял за руку. По традиции он был сыном двух все еще живущих родителей, сестры Луция и ее мужа. Второй ребенок держал факел и ветку боярышника; он поведет их к дому Луция, им предстояло пройти милю. Луций и Аврелия подождали, когда гости выйдут на ночной воздух и окружат их. Двое музыкантов с флейтами заиграли возбуждающие мелодии. Аврелия старалась не обращать внимания на непристойные шутки и песни, но это было невозможно. Процессия двинулась вперед, а они продолжали кричать и петь. Если бы она выпила вина, то могла бы не обращать на это внимания, но традиция запрещала невесте много пить в день свадьбы.

– Ты прекрасна, – сказал Луций.

Голос мужа заставил ее вздрогнуть, ведь он сделал ей комплимент. Обычно он так не поступал, особенно при других.

– Б-благодарю.

Громкие крики и песни позволили Аврелии молчать до самого конца короткого путешествия.

В доме Луция Аврелия намазала дверные косяки маслом и животным жиром и привязала к створкам шерстяные нити. Луций, под громкие аплодисменты, перенес ее через порог, и они пошли к атриуму. Гости следовали за ними с громкими пьяными криками. Там Луций сделал ей официальные подарки – кувшин с водой и горящую лампу, – тем самым приглашая к себе в дом. Используя факел, который нес мальчик, ведущий процессию, они вместе зажгли лежавший в камине хворост, символизирующий их будущую жизнь вместе, и без дальнейших задержек проследовали в супружескую спальню; для этого им пришлось пересечь внутренний двор, специально украшенный по такому случаю.

Огромная кровать занимала б о льшую часть комнаты, ярко освещенную многочисленными бронзовыми лампами. В углу стояла уродливая статуя бога плодородия Приапа с массивным фаллосом. Снова зазвучали непристойные шутки. Губы Луция дернулись, но Аврелия посмотрела на бога с ужасом, благодарная за то, что уже довольно давно невестам не приходится садиться на каменный член. Аврелия позволила матери снять огненно-красную подвенечную фату и туфли, густо покраснела, когда мать дала ей церемониальные советы, и с облегчением посмотрела вслед Атии и уходящим гостям. Луций закрыл за ними дверь.

Как только они остались вдвоем, гнев Аврелии вспыхнул с новой силой. Она не знала, куда смотреть, – на постель, непристойную статую бога или на Луция. Девушка переступала босыми ногами, уставившись в пол, не в силах пошевелиться. Когда Луций коснулся ее руки, она вздрогнула и невольно подняла на него глаза. На его лице появилось нежное выражение, что лишь усилило ее страх.

– Сядь на постель, – тихо попросил он.

Она повиновалась. Луций наклонился, чтобы развязать узел под ее грудью. Аврелия наблюдала за ним со стороны, словно все происходило с кем-то другим. Его руки потянулись к краю туники, и она выпалила: