Элис Манро - Беглянка (сборник)

Мало у кого, очень мало у кого есть сокровище; если оно есть, нужно за него держаться. Нельзя попадать с ним в засаду, нельзя выпускать из рук.

С кофе «Тиа Мария» подействовала особым образом. Джулиет ощущает себя бесшабашной, но всесильной. Она уже способна полагать, что Эрик, в конце-то концов, не столь важен. С ним можно закрутить интрижку. Именно так: закрутить интрижку. Как Афродита с Анхисом. И в одно прекрасное утро потихоньку сбежать.

Когда она просыпается, за окном уже совсем светло, хотя кухонные часы показывают только двадцать минут седьмого.

Она встает, находит уборную, возвращается, ложится на диван и укрывается лоскутным одеялом, на котором от усталости не замечает ни шерсти Корки, ни запаха Корки.

У нее раскалывается голова. В ванной стоит флакончик аспирина – Джулиет принимает две таблетки, умывается, расчесывает волосы, достает из сумки зубную щетку и чистит зубы. Потом заваривает свежий кофе и съедает ломтик домашнего хлеба, не трудясь его подсушить или намазать маслом. Остается сидеть за кухонным столом. Солнечный свет, пробиваясь сквозь кроны, медными кляксами ложится на гладкие стволы верб. Корки заходится лаем и умолкает лишь в ту минуту, когда во двор сворачивает грузовик.

Джулиет слышит, как хлопает дверца, слышит, как он разговаривает с собакой, и переполняется ужасом. Ей хочется спрятаться (впоследствии она будет рассказывать: «Я готова была залезть под стол», – но, естественно, подобной глупости не делает). Все это похоже на томительное ожидание перед объявлением наград в школе. Только еще хуже, потому что никакой разумной надежды нет. И еще потому, что такой роковой случайности в ее жизни больше не будет.

Когда отворяется дверь, она не находит в себе сил поднять взгляд. Руки сплетены на коленях, пальцы стиснуты.

– Это ты, – говорит он.

И смеется с торжеством и восхищением, как будто видит неописуемую в своей дерзости и наглости сцену. Он распахивает объятия, и в дом словно врывается свежий ветер, который заставляет ее поднять глаза.

Полгода назад она и не догадывалась о существовании этого человека. Полгода назад другой человек, погибший под колесами поезда, был еще жив и, наверное, выбирал дорожную одежду.

– Это ты.

По его голосу она чувствует, что он зовет ее к себе. Она встает, онемев, и видит, что он постарел, отяжелел, стал менее сдержан, чем ей помнилось. Он наступает, и у нее такое чувство, будто ее обшаривают с головы до ног; приходит облегчение, накатывает счастье. Как поразительно. Как близко к отчаянию.

Оказывается, Эрик не столько удивлен, сколько делает вид. Айло позвонила ему вчера вечером, предупредила о появлении чужой девчонки, Джулиет, и предложила сходить удостовериться, села ли та в автобус. Он решил положиться на случай – дать возможность Джулиет так или иначе сделать свой выбор, но когда Айло позвонила вторично и сообщила, что девчонка не уехала, он сам удивился нахлынувшей радости. Но домой не торопился и Кристе ничего не сказал, хотя уже понял, что сказать придется, и очень скоро.

Все это Джулиет впитывает по капле в течение последующих недель и месяцев. Кое-какие сведения просачиваются случайно, кое-какие вытягиваются неосторожными расспросами.

Ее собственному откровению (об утрате девственности) особого значения не придается.

Криста совершенно не похожа на Айло. Ни тебе широких бедер, ни соломенных волос. Худощавая брюнетка, остроумная, временами угрюмая, вскоре она становится самой близкой подругой Джулиет на долгие годы вперед, хотя нет-нет да и подденет ее колкостью в силу привычки, из духа скрытого соперничества.

Два профиля, обращенные друг к другу. Слева – снежно-белая телочка с умиротворенным, ласковым взглядом, справа – зеленолицый человек без возраста. Судя по фуражке – мелкий чиновник или, быть может, почтальон. У него бледные губы и сверкающие белки глаз. В нижней части картины изображена рука, принадлежащая, скорее всего, зеленому человеку; она протягивает вверх крошечное деревце или, может, пышную ветку с плодами – драгоценными каменьями.

Вдоль верхнего края плывут тучи, а под ними, на круглой поверхности земли, разбросаны хлипкие домишки с игрушечной церковкой, увенчанной таким же игрушечным крестом. Внутри этой круглой поверхности куда-то целеустремленно шагает человек (маленький, но все же крупнее домиков и церкви) с косой на плече; его дожидается женщина одного с ним роста. Только зависшая вверх ногами.

Есть в картине и другие детали. К примеру, в щеку телочки вписана девушка, которая доит корову.

Завидев эту репродукцию, Джулиет тут же решила купить ее отцу с матерью на Рождество.

– Потому что, глядя на эту картину, сразу о них вспоминаю, – объяснила она своей подруге Кристе, приехавшей с ней вместе за покупками из Уэйл-Бей.

Они прохаживались по сувенирному магазину Художественной галереи Ванкувера.

Криста рассмеялась:

– Глядя на зеленого человечка и корову? Родители будут польщены.

Первая реакция Кристы никогда не бывала серьезной: для начала ей обязательно требовалось отпустить какую-нибудь шутку. Джулиет это нисколько не докучало. Она была на третьем месяце беременности (вынашивала Пенелопу) и то ли из-за внезапного избавления от токсикоза, то ли по какой-то иной причине время от времени впадала в эйфорию. А еще она постоянно думала о еде и, заметив в вестибюле кафетерий, вначале даже отказывалась идти в сувенирный магазин.

В этой картине Джулиет понравилось все, но особенно ее восхитили крошечные фигурки и шаткие домики в верхней части композиции. Косарь и перевернутая женщина.

Она прочла название. «Я и деревня» [9].

Удивительно тонко.

– Шагал. Люблю Шагала, – заметила Криста. – А Пикассо – негодяй.

Джулиет так упивалась своей находкой, что не могла переключиться ни на что другое.

– Знаешь, как он, по некоторым сведениям, высказался? «Шагал – это для лавочниц», – не унималась Криста. – Чем ему не угодили лавочницы? Шагалу надо было ответить: «А Пикассо – это для тех, у кого физиономия набекрень».

– В смысле, я смотрю на картину и вспоминаю, как они живут, – продолжила Джулиет. – Не знаю почему, но это так.

Она уже рассказала Кристе кое-что о своих родителях, об их жизни в непонятном, но совсем не тоскливом уединении, которое, впрочем, не вязалось с авторитетом ее отца как учителя. Окружающие сторонились родителей Джулиет отчасти потому, что у Сары было больное сердце, а еще потому, что они с мужем выписывали журналы, которые никто больше не читал, и слушали по национальному радио передачи, которые никто больше не слушал. Потому, что Сара шила себе одежду – пусть не очень умело – по картинкам из журнала «Вог», а не по выкройкам издательства «Баттерик» [10]. Да хотя бы потому, что они сохраняли моложавый вид, а не расплылись и не сгорбились, как родители сверстников Джулиет. Сэм, по словам дочери, был похож на нее: длинная шея, выпуклый подбородок, мягкие светло-каштановые волосы… Сару же Джулиет описывала как хрупкую белокожую блондинку, светящуюся неуловимой, небрежной красотой.