Элис Манро - Беглянка (сборник)

– Я слишком много на нее повесила?

– Ох, Джул.

– Смерть Эрика. Потом мои отношения с другими мужчинами. Я дала ей увидеть чересчур много страданий. Моих дурацких страданий.

За семь лет, от четырнадцатилетия до совершеннолетия Пенелопы, у Джулиет было два романа, и оба раза она суматошно влюблялась, а потом этого стыдилась. Один из ее мужчин был намного старше, да к тому же состоял в прочном браке. Другой оказался значительно моложе; этого напугала ее страстность. Впоследствии Джулиет сама себе удивлялась. На самом-то деле, говорила она потом, он ей совершенно не нравился.

– Да, наверное, – ответила Криста, которая уже начала тяготиться. – Хотя не знаю.

– Ох, Крис. Я была такой дурой. Больше я на мужчин не бросаюсь. Правда?

Криста не стала уточнять, что бросаться, видимо, уже не на кого.

– Правда, Джул. Правда.

– Но вообще-то, ничего ужасного я не совершила, – приободрилась Джулиет. – Зачем я все время ною, что сама виновата? Она – загадка, вот и все. Нужно с этим смириться. – Она изобразила приговор. – Загадка. И холодная, как рыба.

– Нет, – возразила Криста.

– Нет, – подхватила Джулиет. – Нет… это неправда.

Прошел второй июнь, вестей так и не было, и Джулиет решила переехать. Первые пять лет, говорила она Кристе, ей хотелось дождаться июня и посмотреть, что же будет. Но сейчас все шло к тому, что она будет задаваться этим вопросом каждый день. И каждый день отчаиваться.

Джулиет присмотрела многоэтажку в Уэст-Энде. Поначалу она собиралась выкинуть все, что хранилось в комнате Пенелопы, но в конце концов распихала вещи по мешкам для мусора и увезла с собой. Теперь у нее была всего одна спальня, но зато с кладовкой в подвале.

Она начала бегать в Стэнли-парке. О Пенелопе она теперь даже с Кристой заговаривала редко. У нее появился бойфренд (теперь это так называлось), который никогда не слышал о ее дочери.

Криста слабела и мрачнела. В один из январей она скоропостижно умерла.

В телеэфире вечно работать не будешь. Как бы тебе ни симпатизировали зрители, наступает момент, когда им хочется увидеть кого-то другого. Джулиет предлагали сменить род деятельности – готовить предварительные материалы, озвучивать передачи о природе, – но она бодро отказывалась, заявляя, что ей нужна полная перемена обстановки. Она вернулась на кафедру классической филологии (штатный состав которой сократился донельзя) и собралась возобновить работу над докторской. Для экономии средств она перебралась из многоэтажного дома в маленькую холостяцкую квартирку.

Ее бойфренд уехал преподавать в Китай.

Квартирка располагалась в подвале, но раздвижные двери черного хода открывались на уровне первого этажа. А за ними был небольшой, мощенный кирпичом дворик, где стояли вазоны с вьющимися по шпалерам клематисами и душистым горошком, с лекарственными травами и цветами. Впервые в жизни, пусть и в очень мелком масштабе, она занялась садоводством, как некогда ее отец.

Иногда – в магазинах, в университетском автобусе – к ней обращались незнакомые люди: «Извините, но мне очень знакомо ваше лицо» или «Вы случайно не с телевидения?». Но примерно через год это закончилось. Подолгу просиживая с книгой и чашкой кофе за выставленными на тротуар столиками, Джулиет оставалась незамеченной. Она отрастила волосы. За те годы, что она красилась в рыжую, они потеряли глубину своего естественного цвета, стали русыми с проседью, тонкими, волнистыми. Почти как у ее матери, Сары. У той мягкие светлые непослушные волосы сначала подернулись серебром, а потом побелели.

У нее больше не было условий, чтобы приглашать на ужин гостей, и она потеряла интерес к кулинарии. Готовила себе что-нибудь сытное, но без разносолов. Без особого умысла перестала общаться почти со всеми знакомыми.

Ничего удивительного. Джулиет устранилась от своей прежней жизни, в которой постоянно была на виду: оживленная, неравнодушная, эрудированная. Теперь ее окружали книги, которым она уделяла бо́льшую часть суток, невольно углубляя, а то и меняя свои первоначальные суждения. Бывало, она по неделе не включала новости.

Диссертацию она забросила, переключившись на так называемых древнегреческих романистов – их творчество относилось к довольно позднему периоду античной литературы (который начался в первом веке Новой эры, как она теперь говорила, и продолжался до раннего Средневековья). Аристид, Лонг, Гелиодор, Ахилл Татий. Их произведения большей частью утрачены или сохранились в виде фрагментов, к тому же многие считаются непристойными. Но существует роман Гелиодора под названием «Эфиопика» (первоначально хранившийся в частном собрании, но изъятый при осаде Буды), который приобрел известность в Европе после выхода в свет базельского издания 1534 года.

По сюжету, царица Эфиопии рожает белого ребенка и боится обвинений в супружеской измене. Поэтому она отдает младенца (дочь) на попечение гимнософистам, то есть нагим философам – отшельникам и мистикам. Девочка, нареченная Хариклеей, в конце концов попадает в Дельфы, где становится жрицей Артемиды. Там она знакомится с благородным фессалийцем по имени Теаген, который в нее влюбляется и при пособничестве хитроумного египтянина похищает. Эфиопская царица, как выясняется, не переставала жаждать встречи с дочерью и наняла для поисков того самого египтянина. После вереницы неудач и злоключений главные герои встречаются в Мероэ, где Хариклею спасают – опять – как раз в тот миг, когда родной отец собирается принести ее в жертву.

История эта изобилует интересными темами; Джулиет, естественно, ею увлеклась. Особенно гимнософистами. Она пыталась найти как можно больше сведений об этих людях, которых обычно называли индийскими философами. Неужели в ту пору считалось, что Индия граничит с Эфиопией? Нет… Гелиодор жил достаточно поздно, чтобы не допускать таких географических ляпсусов. Тогда получается, что гимнософисты – это далеко забредшие отшельники, привлекавшие и отталкивавшие те народы, среди которых жили, своей незыблемой приверженностью чистоте жизни и мыслей, а также презрением к материальным благам, даже к одежде и еде. Воспитанную ими прекрасную деву наверняка отличала тяга к обнаженной, исступленной жизни.

У Джулиет появился новый друг по имени Ларри, преподаватель древнегреческого. Он разрешил Джулиет сложить набитые мешки в подвале своего дома. Ларри мечтал создать мюзикл по мотивам «Эфиопики». Джулиет поддерживала эту блажь, сочиняла восхитительно глупые арии, придумывала нелепые постановочные ходы. Но ее втайне тянуло переработать концовку, чтобы ввести в нее отречение и обратный поиск, во время которого девушка непременно повстречала бы лжецов и шарлатанов, самозванцев – дурные копии того, к чему она стремилась. А стремилась она к примирению с грешной, кающейся и в глубине души великодушной царицей Эфиопии.