Эйлин Гарвин - Музыка пчел

Смеющийся Бад за прилавком в магазине Джона Дира. Фотография Бада в униформе департамента парков на первой странице «Худ Ривер Ньюс». Серьезный Бад, когда могло даже показаться, что он хочет расстаться, – но вместо этого сделал предложение. Тот самый день в суде [3] Браки заключаются в суде. ; день, когда он переехал к ней; день, когда они привезли домой цыплят из «Литл Бит» и сидели на полу, наблюдая, как они попискивают и копошатся под инфракрасной лампой. Бадди танцует со своей заливающейся от смеха матерью в гостиной после воскресного обеда под песню Синатры «Fly Me to the Moon». Бадди загоняет племянников в грузовик перед поездкой на рыбалку и подбегает к Алисе, чтобы поцеловать ее перед отъездом.

Алиса поняла, что превысила скорость, только когда вылетела за перевал холма. Она думала о своем муже Роберте Райане, которого все звали Бадди. Бадди, который совершенно неожиданно появился в ее мирной жизни и принес ей неожиданное счастье. Бадди, которого больше не было в живых.

Ей сдавило горло. Дыхание сбилось, стало резким, и потом взорвалось горячими рыданиями. Глаза застлала пелена слез. Сорвавшись с места, ее горе покатилось как тяжелые бревна, упавшие с лесовоза, мимо которых она проехала по шоссе.

Алиса вытирала слезы одной рукой, но они продолжали катиться у нее по щекам, и машину занесло к краю обочины. Фары осветили какую-то фигуру. Она резко ударила по тормозам, свернула в сторону и врезалась в заборный столб.

Алиса почувствовала, как сто двадцать тысяч российских пчел тряхнуло на заднем сиденье автомобиля. Сработал ремень безопасности, и ее резко дернуло. Время замедлилось. В голове звенело. Она увидела перед глазами пляшущие белые и голубые пятна. В зеркале заднего вида отражалось лежащее на боку инвалидное кресло; одно колесо крутилось на оси, как колесо обозрения.

Алиса выкарабкалась из машины и перебежала дорогу. Быстро идти не получалось, и ей казалось, будто она плывет сквозь стену холодного воздуха. Она стала молиться, рыская глазами в высокой траве под угасающим светом. На земле рядом с коляской она увидела лежащего человека. Он ранен? Алиса присела на корточки, положила руки на колени и наклонилась над ним. Человек перекатился на спину. Алиса ожидала увидеть растерянного старика в домашнем халате и тапочках, сбежавшего из дома престарелых. Но увидела мальчика – тинейджера с безумной прической, спутанными наушниками и солнечными очками на лице. Твою мать, это же ребенок! Она сбила ребенка!

Мальчик смахнул очки с лица и посмотрел на нее. Улыбнулся. Она почти расплакалась от облегчения, но смогла только воскликнуть:

– Господи ты боже мой, пацан! Какого черта ты тут делать собирался? Убиться хотел?

Если бы Гарри Стоуксу нужно было выбрать одно слово, чтобы описать, как он себя чувствовал в то утро, он бы не задумываясь сказал – «голодный». Но это был обыкновенный голод, средней тяжести, ничего серьезного. Это не когда ты голоден как волк или на тебя напал жор. Но и простой тягой что-нибудь перекусить это не назвать. Это был голод, который заставлял его сфокусироваться, голод, вызывающий стойкое ощущение, что текущая ситуация приближается к несовместимой с жизнью.

Он сидел на ступеньках трейлера своего дяди и водил пальцем по дну банки из-под арахисового масла «Джиф». Засунув палец в рот, он убедился, что в пластиковой банке не было ничего, что бы отдаленно напоминало прежнее содержимое. Он с тоской посмотрел на дно и отбросил банку в мусорную кучу. Она упала с глухим стуком и откатилась обратно к нему. Легкий бриз овевал его тонкую шею, как прохладный шарф. Гарри вздрогнул и натянул капюшон. Утро уже наступило, но солнечные лучи еще не проникли сквозь орегонские сосны, возвышавшиеся вокруг полянки, на которой стоял трейлер. Желудок у него заурчал, как мультяшная пружинка.

Чтобы отвлечься от пустоты в желудке, Гарри достал блокнот и открыл наполовину заполненную страницу, на которой подсчитывал все за и против текущей ситуации. Он взял ручку и оглянулся. Подумав, решил, что больше всего в этом месте ему нравилась обстановка. Позади трейлера шумела река Кликатат, ее бурный поток заглушал все остальные звуки. Здесь, посреди леса, не было слышно даже главной дороги в округ. Еще Гарри любил вид на гору Адамс. Спящий вулкан на севере припал к земле под тяжестью весеннего снега, как белый монстр.

Пасторальная красота , записал Гарри в левом столбике. Что значит слово «пасторальный», он не помнил – что-то с открытыми просторами, – но звучало симпатично. Во всяком случае, слово для списка было хорошее: краткое и содержательное.

Гарри за почти два десятка лет своей жизни воспитал в себе привычку составлять списки. Формироваться она начала в тот день, когда он вскарабкался на детское сиденье материнской машины, сжимая в своей маленькой руке оранжевый карандаш. В этот день мать покинула штат Миссисипи и направилась в Нью-Йорк, оставив позади его отца и палящий Юг. Гарри едва помнил своего отца, но помнил влажную жару летнего дня и радость на лице матери, когда они доехали до окраины города Хаттиесбург. Она зажгла сигарету и опустила окно.

– А что есть в Нью-Йорке, мама? – спросил он.

Она выпустила струю дыма в окно и посмотрела на него в зеркало заднего вида.

– Статуя свободы, сынок. Эмпайр-стейт-билдинг. Бродвей, туда едут все известные актеры. В Центральном парке есть пруд и зоопарк. В Нью-Йорке полицейские ездят на лошадках. Тебе там понравится, Гарри.

Она улыбнулась, отмахнув от лица дым, и Гарри хотелось ей верить, потому что мама улыбалась, а он это любил.

– А папа как же? – спросил он.

Повисла пауза, а потом она произнесла:

– Нет. Папа не поедет. Папы не будет в Нью-Йорке.

Ну или так это запомнил Гарри: запах сигаретного дыма, по радио играет Пэтси Клайн, мама ей подпевает, у него в руках тот оранжевый карандаш и лист бумаги. Он нарисовал лошадь, полицейского и тигра в клетке на одной стороне и человечка с торчащими во все стороны конечностями, его отца, на другой – таков был первый подсчет за и против в его жизни. Гарри придерживался этой тактики даже в юности. Составление списков помогало ему, – или Гарри хотелось так думать, потому что, как он часто за собой замечал, он застревал на принятиях решений.