Мартин Винклер - Женский хор

Только эта мадам Р. – как и две другие женщины, приехавшие к 8:15 утра, – ничего не поняла, она пришла не для того, чтобы, как я надеялась, извести его своими глупостями, она пришла ко мне, ко мне!

А я, как дура, даже не знала, с чем она пришла!

Тогда я стала рыться в своем сундучке с фразами, которые начала заучивать сразу, как пришла в эту профессию. Я могла воспользоваться ими, чтобы она уцепилась за них и чтобы у нее создалось впечатление, будто я знаю, о чем говорю: «Лечение было эффективным?» (я не помнила, как я ее лечила!), «Ваши симптомы уменьшились?» (я забыла, чем она болеет), «Вижу, вам стало лучше» (ну и ну!), «Как вы себя чувствуете после вчерашнего?» (нет, так я буду выглядеть полной дурой), «Вы принесли результаты обследования?» (они бы были у нее в руках), «Что вы решили?» (об этом не может идти и речи, она пришла точно не для того, чтобы спросить у меня, следует ли ей идти на операцию, и какую операцию, прежде всего). Я вспоминала эти фразы, понимала, что они мне никак не помогут, чувствовала себя полной идиоткой, тем более что она увидела, что карта пуста, что я ничего не записала. Она смотрела на меня, и я боялась, что она догадается, поймет, что вчера мне было на нее наплевать, почувствует себя униженной и оскорбленной, расстреляет меня глазами. Она открыла рот, я приготовилась, что она уничтожит меня своими словами, – и услышала:

– Мне вчера было очень приятно вас увидеть.

Я нелепо кивнула.

– Вы ничего не записали.

Я нелепо покачала головой.

– Я вам очень благодарна…

За что?

– Я очень боялась, что вы меня обманете, а мне так важно было кому-то поверить.

Я вытаращила глаза.

– Я не жалею, что приехала вчера в больницу. Мне было страшно… Но мне повезло. Увидев вас, я сразу поняла, что могу вам об этом рассказать…

Я прикусила губу, чтобы убедиться в том, что не сплю.

– Понимаете, я очень боялась все это говорить. Боялась, что это читается на моем лице. Но нужно было что-то делать, я бы больше не выдержала.

Я мягко кивнула и, не раздумывая, сказала первое, что пришло в голову:

– У вас было тяжело на сердце.

Она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала:

– О, да, вы меня сразу поняли, вы поняли, что я больше не могу молчать. – Она опустила голову и пробормотала: – Никогда не думала, что можно так страдать…

У меня сжалось горло, и я промычала: «Ммм…»

Так, будто это «Ммм…» стало сигналом, она подняла ко мне лицо, и я увидела слезу, одну-единственную, которая стекла по ее щеке с безупречным макияжем – возможно, чересчур ярким. И за этой слезой, как потоп, на меня обрушилась ее история.

Вчера она вошла, села, едва взглянув на меня, опустила глаза, помолчала несколько секунд , а потом решительно посмотрела и сказала:

«Мне немного неловко все это вам рассказывать, но вы приняли меня без записи, остальные пациентки ждут, и я уверена, что у них гораздо более веские причины приехать сюда сегодня вечером, чем у меня. Поэтому вначале я хотела бы вас поблагодарить за время, которое вы мне уделите, потому что мне плохо, очень плохо, но я не больна, поэтому не имею права жаловаться.

Понимаете, у меня для счастья есть все. Я замужем уже двадцать лет, и мой муж… чудесный человек. Работящий, нежный, он готов ради меня на все. Ради нас. У нас трое детей, два мальчика и девочка. У них все хорошо, они красивые, умные, здоровые. У мужа высокая должность, он работает в Банке Франции. Я тоже работаю, у меня частичная занятость. Я – консультант по семейным делам. Нет, не в больнице, а в ассоциации по поддержке беременных женщин, когда беременности угрожает опасность. Я отвечаю на звонки и принимаю женщин. Я делаю все, чтобы убедить их не прерывать беременность. По-моему, абортов сейчас слишком много. Все мои дети были желанными, и я не могу примириться с мыслью, что их… убивают, ведь именно так называется процесс лишения жизни. Но я не настолько наивна, я знаю, что к большинству этих женщин жизнь жестока. Я знаю, что жизнь трудна. Она трудна даже тогда, когда у тебя есть все, а когда у тебя нет ничего… Когда они звонят, я их успокаиваю, когда они приходят на прием, я их выслушиваю и стараюсь понять. Зачастую понять их очень непросто, потому что то, что они мне говорят, для меня абсолютно бессмысленно. Я не знаю, каково это – не иметь работы. Я не знаю, каково это – когда в доме нет мужчины. Я не знаю, каково это, когда твои родители дерутся или пьянствуют. Всего этого я не знала. Я не знаю, каково это – вступать в сексуальные отношения против своей воли. Я не знаю, каково это – забеременеть, когда ты этого не хочешь. Нет… Я знаю, что такое существует, я уже давно не верю в Санта Клауса, но представить себе, каково это, я не могу. Это выше моего понимания. Но я чувствую и вижу, что женщины, которые приходят ко мне поговорить о беременности, которой они не хотят, которой никогда не хотели… что они страдают. Я не всегда понимаю, от чего они страдают: от того, что беременны и хотят сделать аборт, от того, что не могут вырастить этого ребенка, от того, что имели сексуальные отношения с мужчиной, которого не любили или который их принудил к этому, – но я вижу, что они страдают. Я это чувствую. Я делаю все, что в моих силах, чтобы облегчить их страдания, приободрить, чтобы они приняли решение, о котором впоследствии не пожалеют… И это непросто, потому что для них верного решения не существует. Они беременны, а не хотели этого, они не хотят быть беременными, не хотят этого ребенка. Некоторые думают – наконец-то, это будет наш первый малыш, а для некоторых этот ребенок уже лишний. Я… то есть мы, наша ассоциация, пытаемся убедить их сохранить беременность и родить ребенка, не принимать поспешного решения, необратимого, ведь уничтожить жизнь – это необратимо. Я знаю, что иногда выбора нет и иногда это лучший выбор, поскольку ребенка ждут страдания или он рискует родиться больным и заставить страдать всю семью. Но порой я думаю, что этого можно было бы избежать, что можно сделать так, чтобы женщины не страдали и не убивали ребенка в своем чреве, не убивали детей, которые могут стать хорошим людьми – врачами или адвокатами, архитекторами или музыкантами. Я знаю, что это нельзя знать наверняка… но если это нельзя знать наверняка, значит, это все же возможно. И вот, понимаете, я объясняю это женщинам, чтобы они поняли, что ребенок, которого они носят, ребенок, который еще не сформирован, еще не рожден, может стать лучшим, что случится с ними в жизни. Конечно, они думают, что это худшее, что с ними могло случиться, потому что они в настоящем, а не в гипотетическом будущем. Тогда я им говорю, что есть решения промежуточные – например, отдать ребенка в другую семью, людям, которые не могут иметь своих детей, их тоже немало, и это не менее гуманно, чем поехать в другую далекую страну и усыновить ребенка, который никому не нужен, который мог бы умереть от руки матери, которой он больше не нужен, от голода, от болезни, или выжить и побираться на грязной улочке, или торговать своим телом. Но я знаю, что женщине трудно отказаться от ребенка, которого она только что родила. Наверное, это менее трудно там, в далеких странах, где ничего нет, кроме детей, которые рождаются то и дело и которые могут умереть в любой момент от голода, потому что их мать сама до того тощая или больная, что ее груди больше не дают молока. Там возможность отдать своего ребенка тому, кто сможет его прокормить, вырастить и обучить, – там для некоторых женщин это благо. Но здесь отдать ребенка, которого ты не хочешь, паре, которая только об этом и мечтает… большинство женщин сочтут это за отказ от малыша, за дурной поступок. Парадокс, не правда ли?