Спенсер Скотт - Анатомия любви

– Он был уже мертв, когда вы переехали его, – сказал я. – Сначала его сбило такси.

Водитель грузовика кивнул.

– Он дышит, – заявил чернокожий, поднимая на нас глаза и сияя улыбкой. До этого мгновения мне как-то не приходило в голову, что он может оказаться сумасшедшим. – Есть у кого-нибудь серебряный доллар? Или что-нибудь из чистого серебра? – Он протянул длинную костлявую руку. – Дайте мне серебро.

Ингрид медленно поднялась. Глаза у нее были наполовину прикрыты, а губы разомкнуты: нечто среднее между потрясением и тошнотой.

– Этот человек жив, и я могу его спасти, – заявил чернокожий.

Ингрид попятилась, мотая головой. Когда она снова перевела взгляд на чернокожего, то стояла уже рядом со мной. Она была вся в испарине и тяжело дышала.

– Осторожнее, – предупредил я. – Он, кажется, сумасшедший.

– Этот человек… – Она указала на Хью. – Этот человек мой муж. – Она закрыла глаза, и я взял ее за руку.

– Жизнь вечна, – говорил чернокожий. – Ее нельзя оборвать. Она иссякает из-за нашей небрежности, потому что мы невежественны. Искра жизни – это электрический разряд, который можно возрождать снова и снова, если действовать со скоростью Бога. – Он стоял на коленях в луже крови, положив одну руку на бедро Хью, чтобы не упасть, а другой шаря по карманам. – У меня нет серебряных монет. Возьму два десятицентовика. – Он положил по монетке на глаза Хью, а третью – в центр лба.

Хотя верхняя часть лица Хью не пострадала, из головы сочилась кровь, и его волосы оттенка гречишного меда темнели от макушки к концам – так у некоторых цветков самый темный цвет бывает в сердцевине.

Через пятнадцать минут все было кончено. Наконец-то приехала «скорая» и забрала тело Хью в больницу, где его официально признают мертвым. Приехали фотографы из газет и сделали снимки. Появилась пара репортеров с радио и телевидения. Подъехали на мотоциклах два копа. Водителя такси, который до сих пор не осмеливался выйти, и водителя грузовика усадили на заднее сиденье полицейской машины, хотя я не понял, арестовали их или просто снимают показания. Ингрид уехала с Хью на машине «скорой помощи». Прохожие спрашивали свидетелей происшествия, что тут случилось. Какой-то человек в мешковатом костюме обводил мелом то место на Пятьдесят седьмой улице, где лежал Хью. Уже через минуту шины автомобилей ехали по крови Хью. День был в разгаре, и времени все подчищать не было.

Я слышал, что рассказывают полиции свидетели, и не мог добавить к их словам ничего существенного. Беспокоиться следовало бы о судьбе водителя такси, однако все подтвердили, что Хью сам выскочил на проезжую часть, и было ясно, что против водителя такси не станут выдвигать обвинение.

Один из копов спросил, не хочет ли кто-нибудь сделать заявление, не хочет ли выступить свидетелем по делу. Одна женщина порывалась рассказать о чернокожем, который клал на глаза Хью монеты, однако тот скрылся, когда зазвучали сирены, и полицию он не интересовал. Кто-то еще захотел пожаловаться, что полиция, да и «скорая» тоже, ехали слишком долго. Меня била легкая дрожь. Не знаю, текли ли у меня слезы по лицу, но они застилали глаза, так что было трудно смотреть. Когда коп развернулся в мою сторону, я опустил голову и как будто невзначай повернулся к нему спиной, словно высматривая в толпе приятеля или глядя на городские часы.

Я проплыл через толпу зевак, а затем пошел по Пятьдесят седьмой улице, влившись в поток людей, которые не видели, как Хью лежал на дороге и которых занимали совсем другие мысли. Я присоединился к тем нелюбопытным, у кого были дела поважнее, чтобы еще думать об этих полицейских машинах с мигалками.

Присесть было некуда. Если бы я попытался остановиться и перевести дух, меня бы начали толкать сзади, обходить. Я двигался на запад. Передо мной было слишком много народу, чтобы рассматривать витрины.

Я не знал, сказал ли Хью что-нибудь Ингрид, прежде чем погнаться за мной. Может, бросил: «Неужели это Дэвид Аксельрод?» Она на меня даже не смотрела, кажется, она не знает, кто я такой.

По-видимому, в тот момент я уже решил сохранять в тайне свою причастность к смерти Хью, только не продумал пока никаких деталей. Я даже не думал об этом напрямую. Все мои рассуждения касались Ингрид: я был для нее чужак, она не смотрела мне в лицо. Даже если в будущем нам суждено встретиться, у меня имеются веские основания надеяться, что она вовсе не вспомнит меня, стоявшего на том углу, пока жизнь вытекала из Хью.

Я зашагал по авеню Америк. Сошел с тротуара и поднял руку, останавливая такси. Было половина шестого. Через полчаса я собирался звонить Энн.

– Я не слишком рано позвонил? – спросил я, как только Энн сняла трубку.

Я включил в номере кондиционер и лежал под одеялом полностью одетый.

– Нет, – ответила Энн. – Я рада, что у меня есть повод оторваться от работы. Что случилось? У тебя какой-то странный голос.

– Я спал, – сказал я. – Только что проснулся.

– Ну, говоришь ты еле-еле. Может, перезвонишь, когда окончательно проснешься?

– Я уже проснулся.

– Поверь мне, еще нет. Я выкурю косячок и послушаю одну сторону пластинки Эрика Сати. У тебя будет двадцать минут на холодный душ и зарядку. Сколько ты проспал?

– Почти весь день.

Первая ложь была доведена до конца. Я сел на кровати и окинул комнату взглядом. Я избрал для себя нехорошую, скользкую тактику и буквально осязал свою ложь. Она была подобна грузу, который привязали к моим ногам и сбросили в бездонную яму, а я сидел на краю и наблюдал, как разматывается веревка.

– Отлично, – сказала Энн. – Я тоже отдохнула. Можем засидеться сегодня допоздна, если захотим.

– Я зайду через час.

Мне не хотелось, чтобы она предложила встретиться где-нибудь в другом месте. Я хотел, чтобы Энн была дома, чтобы ей позвонили и сообщили о Хью. Полиция? Ингрид?

Однако к тому времени, когда я пришел к Энн, она все еще ничего не знала. Было семь вечера, и ночная темнота проявлялась лишь в удлинившихся тенях. Энн была одета в легкие полосатые брюки и мужскую рубашку. Влажные волосы были зачесаны назад, лицо казалось бледнее, чем раньше, а помада на губах – темнее. Она весь день писала, об этом мы и заговорили.

– Я прямо чувствую, как получается все лучше, – начала Энн. – Теперь я могу расслышать собственный голос. Я хочу сказать, я говорю своим голосом, когда пишу, и в последнее время узнаю себя с такой стороны, которая мне нравится и даже изумляет.

– Ты не покажешь мне что-нибудь из написанного? – спросил я, сидя на диване и раскачиваясь взад-вперед.

– Ты кажешься каким-то напряженным. Это из-за прошлой ночи? – поинтересовалась Энн.

– Нет.

– Но может быть, нам стоит об этом поговорить. Я предпочла бы оставить эту тему в покое, однако ты, кажется…