О. Генри - Короли и капуста (сборник)

Юноша выглядел весьма удивленным. После чего он томно поднялся с места, ловко схватил Хопкинса за руки и, невзирая на сопротивление, повел его прямиком к выходу на улицу.

– Осторожнее, Ральф Бранскомб! – крикнула девушка, последовавшая за ними. – Осторожнее, этот джентльмен доблестно пытался меня защитить!

Молодой человек тихонько вытолкнул Джона Хопкинса на улицу и запер за ним дверь.

– Бесс, – спокойно сказал он, – ты слишком много читаешь исторических романов. Ну каким образом здесь оказался этот тип?

– Его привез Арманд, – объяснила девушка. – По-моему, это ужасно с твоей стороны – не позволить мне завести сенбернара. Я послала Арманда за Вальтером. Я так на тебя разозлилась.

– Будь благоразумна, Бесс, – сказал молодой человек, беря ее за руку. – Эта собака опасна. Она перекусала уже трех человек на псарне. А теперь пошли, скажем тете, что мы снова в хорошем настроении.

И они ушли рука об руку.

Джон Хопкинс подошел к своему дому. На крыльце играла пятилетняя дочка швейцара. Хопкинс вручил ей чудесную красную розу и поднялся в свою квартиру.

Миссис Хопкинс лениво завертывала волосы в папильотки.

– Купил себе сигару? – дежурно спросила она.

– Конечно, – ответил Хопкинс, – и я еще прошелся немного. Такой чудесный вечер.

Он уселся на каменный диван, достал из кармана окурок сигары, закурил его и стал рассматривать грациозные фигуры на картине «Буря», висевшей против него на стене.

– Я рассказывал тебе, – проговорил он, – про костюм мистера Уиплза. Он серый, в едва заметную клеточку. Замечательный костюм.

Три тысячи девушек работало в этом Огромном Магазине. И Мэйзи была одной из них. Ей было восемнадцать, и она продавала мужские перчатки. Здесь она стала первоклассным специалистом по двум типам человеческой натуры: мужчинам, приобретающим себе перчатки в магазинах, и женам, покупающим перчатки своим подневольным супругам. Помимо этих глубоких познаний человеческой души, Мэйзи получила и много другой ценной информации. Она была умудрена житейским опытом 2999 девушек, работающих с ней в магазине, и копила этот опыт в недрах своей души, скрытной и осторожной, как душа мальтийской кошки. Вероятно, природа, предвидя, что ей не к кому будет обратиться за советом, наделила ее, вместе с красотой, некой спасительной долей лукавства, как чернобурой лисе с ее ценной шкуркой она отпустила дополнительную, по сравнению с другими животными, дозу хитрости.

Ибо Мэйзи была красавицей. Блондинка, с пышными волосами теплого, золотистого оттенка, она обладала царственной осанкой богини, которая на глазах у публики печет в витрине оладьи. Когда она стояла за прилавком в Огромном Магазине и лентой обмеряла вам руку, чтобы получить мерку для перчатки, вы только и думали: «Геба!», а потом, взглянув на девушку снова, изумлялись, откуда у нее взор Миневры.

Пока заведующий отделом не смотрел на Мэйзи, она сосала леденцы, но под его взглядом она вздымала глаза к небу и лучезарно улыбалась.

Такова улыбка продавщицы, и, умоляю, бегите от нее, если только охладевшее сердце, леденцы и многолетний опыт не охраняют вас от стрел Амура. Эта улыбка предназначалась для свободных часов Мэйзи, она не была магазинной; однако для заведующего отдела никакие законы не писаны. Он сущий Шейлок магазинов. На хорошеньких девушек он глядит, как глядит на пассажиров таможенный досмотрщик, напоминая: «Не подмажешь – не поедешь». Разумеется, есть и приятные исключения. Вот на днях в газетах писали о заведующем, которому перевалило за восемьдесят.

Однажды Ирвингу Картеру, художнику, миллионеру, путешественнику, поэту и автомобилисту, пришлось заглянуть в Огромный Магазин. Надо заметить, пострадал он совершенно невинно. Сыновний долг схватил его за шиворот и погнал на поиски мамаши, которая замечталась среди бронзовых и фаянсовых статуэток.

Чтобы как-нибудь убить время, он направился в отдел перчаток. Перчатки ему и вправду были нужны – свои он забыл дома. И едва ли его можно осуждать, ведь он не мог знать, что покупка перчаток – это повод к флирту.

Но, едва вступив в роковой предел, Картер внутренне содрогнулся, впервые увидев воочию одно из тех злачных мест, где Амур одерживает свои наиболее сомнительные победы.

Трое или четверо молодцев бесшабашного вида, несуразно расфуфыренные, склонясь над прилавками, возились с перчатками, этими коварными сводницами, а девицы, возбужденно хихикая, подыгрывали своим партнерам на дребезжащей струне кокетства. Картер кинулся бы оттуда куда глаза глядят, но было уже поздно. Из-за прилавка Мэйзи устремила на него вопрошающий взгляд своих прекрасных холодных глаз, в которых волшебным образом сочеталась мягкая синева летнего дня и все льдины, дрейфующие в южных морях.

И Ирвинг Картер, художник, миллионер и т. д., почувствовал, как густой румянец сменяет его аристократическую бледность. И не стыд зажег эту краску – скорее разум! Он знал, что сейчас ничем не отличался от тех напыщенных молодцев, завлекающих смешливых продавщиц за соседними прилавками. Разве и сам он не стоит здесь, у прилавка, как данник плебейского Амура, разве и он не жаждет благосклонности какой-то продавщицы перчаток? И чем он, в таком случае, лучше всех этих Биллов, Джеков и Микки? И тогда в Картере проснулось сочувствие к ним, а заодно – презрение к предрассудкам и твердое решение непременно назвать этого ангела своим.

Перчатки были куплены и упакованы, но Картер не спешил уходить. В уголках прелестного ротика Мэйзи яснее обозначились ямочки. Ни один мужчина, купивший у нее перчатки, не уходил сразу. Она оперлась на прилавок своей ручкой Психеи, соблазнительно просвечивающей через рукав блузки, и приготовилась к разговору.

У Картера не было прежде случая, чтобы он полностью не владел собой. Но сейчас ему пришлось куда тяжелее, чем Биллу, Джеку или Микки. Ведь он не мог предусмотреть встречу с этой красавицей в том обществе, в котором вращался. Его мозг лихорадочно воссоздавал все, что он когда-либо слышал и читал о привычках и нравах продавщиц. Почему-то у него сложилось впечатление, что они иной раз не прочь отступить от строгостей и формальностей, требуемых этикетом. Его сердце бешено заколотилось при идее предложить нескромное свидание этому прелестному невинному созданию. Но душевное смятение придало ему смелости.

После нескольких доброжелательных и благосклонно воспринятых замечаний на общие темы он положил на прилавок свою визитную карточку, поближе к руке девушки.

– Простите мою дерзость, – начал он, – быть может, я слишком самоуверен, но я смею надеяться, вы не лишите меня удовольствия видеть вас снова. Вот мое имя; заверяю, что прошу вашего знакомства как величайшей чести. Могу ли я надеяться?