Олег Рубенок - Лечебная собака

— Кажется, меня наградили…

Этому, похоже, финансовая помощь была не нужна. Я вынул руку из кармана и холодно заметил:

— Нынче награды не в цене.

— У этой награды слишком большая цена, — прошептал он.

— Ах, вот как! — обрадовался я за него. — Так, выходит, вы все эти два дня обмывали ее?

Он хмуро посмотрел на меня:

— Вы, случайно, не идиот?

— Ну, что вы! У меня все дома! Это я вот от рук отбился, один оказался на этом благодатном курорте.

— Ах, да! Я забыл. У вас — стенокардия!… — простонал он и заплакал.

Я не стал мешать ему и на цыпочках вышел на улицу.

Я по-новому посмотрел на южный город и увидел, что в нем все мужики пялят глаза на чужих баб. И это было оправдано. Все-таки весна. Море… тихих страстей. Тихий океан скрытых от любопытного взгляда страстей. И главное — свобода!

А чего только не способен натворить расконвоированный человек.

Но у меня у самого настроение было какое-то ненаучное. Я не находил себе места и слонялся но чужому городу совершенно бесцельно. И на женщин смотрел только на тех, которые шли вместе с собаками. Меня привлекали не сами женщины, а их четвероногие друзья.

Вскоре я понял, что тоскую по своему Киру, и на четвертый день не выдержал — пошел звонить домой.

— Как там Кирюша? — без обиняков спросил я у жены.

— А чего это ты вдруг о нем вспомнил?

— Заскучал, — откровенно признаюсь.

— По одной собаке или и по мне тоже?

— По двум, и по тебе тоже.

— Врешь ты все! Деньги потребовались, вот и звонишь!

Меня всегда злит, что она очень хорошо знает, когда я вру и что мне нужно. Но ведь по собаке-то я в самом деле скучаю.

— Не вру! — кричу что есть мочи в трубку.

Но она уже оседлала своего конька.

— А где твои деньги? — пропустив мое заверение мимо ушей, кричит она.

— Что за вопрос! — возмущаюсь я. — Раз я на юге, то и деньги мои на юге! Но было бы неплохо, если бы ты прислала еще чуток… на обратную дорогу.

— Пришлю, когда трава встанет!

— Здесь она уже встала! — ору я в отчаянии.

Последовало долгое молчание. Я думал, она прикидывает в уме, какую сумму выслать, и, зная, как трудно дается ей такая арифметика, терпеливо ждал. Но у нее, оказывается, на уме было совсем другое.

— Ты давай возвращайся домой! — неожиданно требует она. — Хватит придуриваться! Пес твой уже третьи сутки ничего не ест.

— Скучает, значит… — озадаченно проговорил я. — Вот если бы и ты так скучала… ужас сколько денег мы наэкономили бы!

— Хватит болтать, здесь каждое слово больших денег стоит. Вот на чем экономь, и, чтобы первым же рейсом, домой. Так, и деньги целее будут, и пес живой останется.

Вот когда до меня дошло, что человек — раб своей собаки. Тут уж о своем собственном здоровье думать не приходится, когда вот так на психику давят.

— Ладно. — пробормотал я. — Раз такое дело — лечу и…

Падать не хотелось. Мой пес действительно мог умереть с тоски. Они, эти сукины дети, несмотря на всю их агрессивность, чрезвычайно преданы и, кроме хозяина, никого не любят.

Наконец-то я сижу не за общепитовским столом, а за своим, кухонным. А какие котлеты! Божественный аромат. Ничего общего не имеющий со столовым. А размеры… Какие размеры! А чем берут котлеты, если не своей величиной! Я обжираюсь! И вспоминаю картину…

Она запомнилась мне еще с детства. Голодный оборванец уписывает что-то большое, вроде калача, а мать смотрит на него с умилением, и по картине видать, думы у нее невеселые. Сама есть хочет, да калач-то всего один.

Вот так же в точности смотрела моя жена на Кирюшу. В порядке исключения он сидел на кухне рядом со мной. Истосковался по мне, и уж я разрешил ему такую вольность. Хозяйка, не сводя с него глаз, скармливала ему из рук котлетину, а он не сводил с меня глаз и торопливо заглатывал куски, не пережевывая. Он явно спешил съесть не только то, что ему давали, но еще и то, что лежало на моей тарелке. Его рыжие глаза завистливо поблескивали, и до супруги наконец дошел смысл этого жадного собачьего взгляда.

— Надо же, — зарокотала она добродушно. — Ведь жизнь отдаст за хозяина, не колеблясь! А как дело доходит до еды, так все его благородство улетучивается. Собака — и нрав собачий!

— Это ты зря на него наговариваешь, — возражаю я мягко, продолжая уписывать котлетину. — Благородство в нем есть. Да еще какое?

Некоторым людям, особенно женщинам, не мешало бы у него поучиться.

— Это ты к чему? — насторожилась жена.

— К его благородству, — невинно говорю я и уже без всякого вдохновения ковыряю вилкой оставшийся кусок. — Вот, к примеру, гуляем мы с ним по улице, он находит кость… сахарную. Ну, ты же знаешь, что это самая любимая его кость.

Хозяйка согласно кивает головой.

— Ну, так вот, — продолжаю я, — без скандала он такую кость никогда не отдает. Сколько шуму обычно из-за нее устраивает. И рычит по-страшному, и лает по-зверски…

— Это он может, — поддакивает жена.

— И вот, несмотря на все это, он может быть и благородным…

— Каким же образом?

— А вот каким! Уж если он отдаст кость мне, то больше никогда не вспомнит о том, что отдал.

— К чему это ты клонишь? — опять насторожилась она.

Я молчу и все свое внимание сосредотачиваю на еде. Я и так уже сказал достаточно много.

— Это ты к тому говоришь, — взволнованно восклицает супруга, — чтобы я не требовала от тебя отчет!

Я еще ниже наклоняюсь над тарелкой. А она, жена, конечно, а не тарелка, начинает набирать обороты.

— Если пес не понимает цены котлетам и деньгам, то ты должен знать их цену. У тебя же, наверное, более высокий интеллект, чем у твоего друга.

И она омрачает всю радость нашей встречи одним-единственным вопросом:

— Где деньги, которые я тебе давала?

Ах, как это гадко! Зачем люди придумали деньги и в дополнение к ним еще и супружескую жизнь, которая, естественно, невозможна без денег?!

— На юге остались, — виновато бормочу я. — Не таскать же их взад-вперед с собой.

— Не черт и носил тебя туда! — кричит она гневно, и ее глаза сверкают, как у Кирши, когда я отнимаю у него кость.

— Откуда я мог знать, что там все так дорого… Там теперь одни девки только дешевые.

— С этим дураком невозможно нормально разговаривать! При чем тут девки, когда мы речь ведем о деньгах!

— Совершенно ни при чем, — охотно соглашаюсь я. — Потому ни с чем и приехал.

— А другие мужья без подарка не возвращаются!

И ушла со слезами на глазах.

Мы остались вдвоем на кухне. Милый пес Кирша с превеликим удовольствием доедает свое лакомство, и плевать ему на грубую выходку хозяйки. А у меня пропал аппетит. А как спешил! Как спешил долететь. И деньги-то у нее я на подарок для нее же просил, а не для того, чтобы чем-нибудь одарить по прибытии. А приехал ни с чем и, оказывается, только собаке и нужен, да и то потому, что пес мой не знает цены деньгам, но умеет, как и всякая собака, бескорыстно любить вкусные домашние котлеты.