Мaйя Валeeва - Люди и бультерьеры

— Тоже мне, бультерьер! — презрительно хмыкнул хозяин Степана.

— В другой раз он будет без намордника! Тогда и посмотрим, — сказала я, хотя, если говорить честно, у меня не было никакой уверенности в том, что Крис когда-нибудь одолеет Степана. Слишком уж он крупный, злой и с такой длинной шерстью, которая забьет любую глотку.

Следующий раз наступил через пару месяцев и тоже совершенно неожиданно. Был уже поздний вечер, когда я вывела Криса на прогулку. Дома никого не было — Фарит уехал в командировку, а сын ночевал у бабушки. Я бросила ключи в карман куртки, и мы пошли гулять. Я даже не успела спустить Криса с поводка, как откуда-то из темноты на нас с ревом налетел Степан. Конечно, два месяца не прошли даром — за это время Крис стал взрослее и сильнее. Но столь неожиданный натиск снова испугал меня, руки у меня затряслись, но я все же подбодрила Криса:

— Чужой, Крис, чужой!

Крис был в наморднике, но на этот раз, смешавшись с собаками в одну кучу, трясущимися руками, рискуя угодить пальцами прямо в огромную клыкастую пасть Степана, я все же сдернула намордник с него как раз в тот момент, когда Степан опрокинул его на спину и начал душить за горло.

— Взять его, Крис, взять, мальчик! — крикнула я. Меня вдруг охватил необычный, пьянящий азарт.

Мгновенье, второе, третье — сплошного хрипения и рычания, когда Крис снова исчез под черной тушей. Но вдруг все переменилось. Бультерьер выскользнул из-под противника и повис на его горле. В этот миг я почувствовала, что случился какой-то психологический перелом, что Крис уже морально одолел Степана! Ризеншнауцер растерялся, замешкался, не ожидая такой бурной и мощной атаки уже после того, как враг, казалось, был повержен и почти удушен. И вот, о чудо, Крис пригнул шею Степана к земле и уронил его! Рычание Степана перешло в удивленно-испуганный визг. В этот время как раз появился и хозяин Степана, видимо ожидавший увидеть полузадушенного Криса. Он даже сигарету бросил, и от его надменности не осталось и следа. Вокруг уже собрался народ с собачьей площадки. Казалось, что драка длится целую вечность. Но я слышала ровное, мощное дыхание Криса — у него было еще много сил.

— Степан, фас, фас его! — нервно крикнул хозяин ризеншнауцера. — Да уберите вы своего буля! — он повернулся ко мне, злой и испуганный.

— Пусть подерутся, сегодня у меня пес без намордника, — сказала я, испытывая ни с чем ни сравнимое торжество.

— Убери буля, говорю! — через несколько секунд уже в ужасе заревел хозяин Степана, глядя, как Крис душит его собаку. Из пасти Степана с трудом вырывалось хриплое дыхание. Я тоже испугалась, а вдруг Крис его задушит? Ведь до этого я еще не видела, как Крис дерется по-настоящему. Я схватила его за ошейник. Наконец Крис тоже захрипел и выпустил горло Степана.

Толпа собачников и зевак завороженно молчала. Маленький бультерьер подмял под себя самого «крутого» пса на площадке! Вся морда и лоб Криса были исполосованы клыками Степана и сочились кровью. А Степан уходил торопливо, опустив косматую голову и все еще кашляя от недостатка воздуха.

Но приключения этого сумбурного вечера еще не закончились. Когда мы с Крисом, усталые, но вполне собою довольные, подошли к нашей двери, я в ужасе обнаружила, что потеряла ключи. Ну конечно, я выронила их, когда стягивала с Криса намордник! Поникшие, мы поплелись обратно. Я долго и безуспешно ползала по талому весеннему снегу почти что в полной темноте. Я была в отчаянии. Ведь второй ключ был лишь у Фарита, который вернется из Москвы только через два дня! К тому же я вспомнила, что не выключила суп, который варила для Криса, и ужасные картины пожара уже вставали перед моим мысленным взором…

Вот до чего доводят эти идиотские драки! Как я могла впасть в такой азарт и все на свете позабыть?! Я впервые с удивлением подумала о том, что в собачьих боях и в самом деле таится какая-то притягательная сила, которая может заставить забыть обо всем.

Нам ничего не оставалось делать, как отправиться к друзьям, жившим в доме напротив — Лене и Сереже. Узнав про не выключенный суп, друзья не на шутку взволновались. Мы то и дело смотрели в окно — ведь наши дома стояли напротив друг друга. У нас с Ленкой и Сережкой вообще была привычка постоянно смотреть на окна друг друга.

Но свет на кухне мирно горел, и следов начинающегося пожара пока не замечалось. Сначала Сережа предложил ломать замок. Потом я вспомнила, что дверь на балконе не заперта. А жили мы на третьем этаже.

— Ну так я залезу на балкон! — придумал Сережа.

Мы с Ленкой стали его отговаривать, но разве остановишь мужчину, который уже сказал «а»?!

Выйдя на балкон второго этажа, Сережа встал на перила, ловко подтянулся и оказался на нашем балконе. Дверь была открыта, плита — выключена. Он открыл дверь изнутри, и мы с Крисом ввалились в квартиру в полном изнеможении.

Самым интересным оказалось то, что на следующее утро я обнаружила свои ключи мирно висящими на кусте неподалеку от места, где случилась драка.

Я была рада, что это приключение закончилось благополучно. Зато Степан и его надменный хозяин теперь, за версту увидев Криса, сворачивали в другую сторону.

Когда теперь я вспоминаю Криса, то почему-то чаще и ярче всего представляется мне именно зима. Может быть потому, что Крис был таким же снежно- белым и сияющим, как чудесные солнечные дни на излете января?

Когда в полдень, среди сверкающего снега, ярко-голубого неба, фиолетовых теней, отбрасываемых деревьями и кустами, под ярким солнцем, вдруг с ликующим замиранием ощущаешь близость весны… Или так пахнет солнечный свет, когда его поток обрушивается откуда-то из астрально-ультрамариновой выси и прячется в каждой из мириад пушистых снежинок? Я бегу по хрусткой и твердой лыжне, поблескивающей на солнце, вдоль крутого берега реки, потом среди пушистых серебристых зарослей вейника, потом по опушкам островного леса, щедро опоясывающего берега Казанки.

Здесь — край города, и звуки его уже не слышны, и сам он потонул в голубоватой дымке, и огромные жилые массивы кажутся отсюда маленькими спичечными коробками. Никто не встретится нам на пути — лыжники появляются здесь только по выходным. И мы с Крисом наслаждаемся одиночеством и полной свободой. Здесь наконец я освобождаю его от надоевшего намордника и отпускаю с поводка. И Крис, одурев от восторга и радости, широко раскрыв мокрую розовую пасть, носится по сугробам, ныряет в глубокий снег, кувыркается и лает, валяется и роет глубокие ходы. Он тоже, как снег — ослепительно бел, и порой сливается с поверхностью земли. И только черный нос, темные бусинки глаз и розовые уши выдают его.